Почти уже выбравшись из гроздьев гёльдерлинцев, он внезапно увидел, что навстречу ему движется Лейдиг вкупе с мамой, и застыл на месте. Лучше уж погибнуть в этом пятиминутном лавпараде, чем встретиться с фрау Лейдиг. Она не была ни крупной, ни толстой, но, как некоторые пожилые дамы, обладала более плотной по сравнению с окружающими людьми молекулярной структурой и напропалую пользовалась ею. В присутствии матери Лейдига ты чувствовал себя получившим выволочку, стоило ей лишь на тебя взглянуть.

Старший гаупткомиссар остался незамеченным, только ухватил обрывок их разговора. Его подчиненный робко возражал, что ему нужно опрашивать людей, а мать категорически настаивала, чтобы сначала он проводил ее в салон красоты, ведь он и так ничего не делает, иначе он скоро доконает ее своим упрямством, да он уже это и делает. Несколько школьников встретили эту пару смехом.

Тойер быстро зашагал прочь. Но тут же ему снова пришлось задержаться. Когда он был в последний раз в сахарной лавке? В старинной витрине все еще стояло ржавое зубоврачебное кресло. Если он сейчас зайдет, то опоздает к теологу. Он все же зашел.

Знаменитый далеко за пределами своей улицы хозяин лавки, седовласый, тощий как жердь весельчак с серебряной китайской бородкой, кивнул ему, словно лучшему другу. Хотя покупателей – редкий случай – почти не было, комиссару все же пришлось прождать минут десять, пока торговец играл в кости с пятилетним покупателем. Священный ритуал, это знал всякий гейдельбержец, у которого закончился сахар. Правила игры менялись ежеминутно, и в конце покупатель всегда выигрывал.

Тойер не скучал. Узкая лавка представляла собой уютную смесь лаборатории алхимика, сокровищницы, подвала со всякой рухлядью и музея. Помимо многочисленных сладостей в стеклянных контейнерах, витринах, коробках и колбах ему бросилась в глаза старая гребная лодка, подвешенная к потолку. Неужели она висела так всегда?

Торговец сахаром лишь мельком взглянул на фотографию Вилли.

– Лицо знакомое, он бывал здесь, но как звать, не знаю. Всегда покупал у меня только имбирные леденцы. А что с ним?

– Умер, – вырвалось у комиссара вопреки всем договоренностям с группой – да к тому же излишне громко; мальчишка, уже открывавший дверь на улицу, испугался и заплакал.

– Имбирь не всякий любит, – прокомментировал торговец сахаром, – удивляться нечего. – Потом повернулся к мальчишке. – А ты не плачь, подумаешь, дело какое – старый козел откинул коньки. Если я когда‑нибудь тоже не сыграю в ящик, ты не получишь эту лавку! Ведь он мой преемник, – пояснил он комиссару и заговорщицки подмигнул.

– Имбирь, – проговорил Тойер, чтобы отвлечься от своего позора. – А вы любите имбирь? – и, не дожидаясь ответа, подумал вслух: – Дешевый сноб или кто? Или просто человек, любящий имбирь. – Тут он устыдился своей путаной речи, торопливо купил пару булочек, выиграл у продавца в кости и двинулся к теологическому факультету.

На Карлсплац, что почти в конце Старого города, он пришел вспотевший и с опозданием, а его рубашка была обсыпана розовыми хлебными крошками. Но недоброжелателям действительно нечего было смеяться – плевал Тойер на их насмешки.

Он  абсолютно спокоен и наслаждается этим покоем, словно праздно, в одиночестве пересекает горный ландшафт.