Она заерзала, пытаясь сбросить его с себя.

— Не смотри на меня так.

— Как «так»?

— Будто кот на сметану. Это выдаст меня вернее, чем отсутствие пушка у меня на щеках.

Он скатился с нее.

— Покуда спереди у тебя торчат эти штуки, никто не обратит внимания на твои щеки, и уж тем более на то, как я смотрю на тебя. — Он тронул ее ребра, и она поняла, что не перевязала грудь.

— Не надо. — Она встала, задрожав под порывом ветра. Свела плечи, прикрывая ладонями упругие холмики, от которых уже успела отвыкнуть.

— То есть, все? Мне больше нельзя к тебе прикасаться?

Она кивнула на соседние дома. С улицы, из-за забора, их не было видно, но если кто-нибудь выглянет в окно…

Он сцепил руки на груди. Легкое утреннее настроение прошло.

— Женщиной ты умеешь быть еще меньше, чем мужчиной.

Так оно и было, хотя еще ночью она думала, что наконец обрела себя. Вслед за ним она вернулась под защиту стен общежития.

— Что я и пыталась тебе втолковать!

* * *

Пришли святки. Опустевшее общежитие было полностью в их распоряжении, на время превратившись в их личный дворец. Внешний мир будто исчез за пеленою снега.

Дункан не отходил от нее ни на шаг.

Она перестала носить перевязь, и ночной воздух отныне беспрепятственно ласкал ее маленькие, юные груди. Она и не подозревала, что так сильно соскучилась по ним — надолго забытым, истомившимся в тисках тугой перевязи. До чего же приятно было подарить им, наконец, свободу.

Дункану нравилось обнимать ее со спины, ловя ее груди в ладони, а после ловить ее сбившееся дыхание поцелуем.

Они не праздновали Рождество, ибо каждый день был для них чудесным даром. Днями напролет они не выбирались из постели, где лежали, сплетаясь ногами, ели из одной тарелки, пили из одной кружки, кормили друг друга, но чаще забывали о еде и вкушали наслаждение, которое дарили друг другу их тела.

И еще они пели.

С особенным удовольствием она пела непристойные куплеты, только теперь в полной мере понимая смысл содержавшихся в них намеков на физическую любовь. Голос ее, наконец-то вырвавшись на волю, звучал как никогда звонко. И когда они пели вместе, их голоса переплетались и дразнили друг друга словно прикосновения тел.

Однажды ночью, когда он, одной рукой обнимая ее, лениво перебирал струны, она очертила пальцами грань полированного корпуса гиттерн, гладкого и округлого, словно чрево беременной женщины.

— Замечательный инструмент.

Он гордо улыбнулся.

— Я сделал его сам, своими руками.

— Научишь меня играть?

Дункан без колебания вручил ей драгоценный инструмент, и она неловко установила его на коленях. Множество раз она видела, как он перебирает струны маленькой щепочкой, но смотреть — не значит делать. Он создавал мелодию легко и свободно, в то время как ее пальцы оказались способны породить только неуклюжее бренчание.

Он обнял ее со спины, и задал ее пальцам правильное положение на грифе.

— Теперь проведи по струнам.

Научившись простенькому мотиву из трех аккордов, она с энтузиазмом исполнила его несколько раз, жалея о том, что петь у нее получается много проще.

— Это труднее, чем учить латынь, — сконфуженно призналась она, возвращая ему инструмент.

Он рассмеялся.

— Может быть, но у музыке у тебя больше способностей.

Она шутливо ущипнула его и вздохнула.

— Подумать только, как же мне не хватало пения.

— У тебя чудесный голос.