Мальчик‑вампир в облике черной пантеры утробно рычит и роет лапой землю у подножия креста. Человек еще в сознании. Там, где веревки врезаются в кожу, роятся мухи. Густая кровь, что сочится из ссадин, уже тронута гнилью. Она пахнет горечью – кровь. Мальчик‑вампир даже не сразу осознает, что именно к этому он и стремился, мучимый голодом, – к этому обессиленному источнику жизненной силы. Кислая вонь бьет в ноздри. Пропитывает все его ощущения. Он уже пьян – от одного только запаха. В смятении он больше не может удерживать облик зверя, и вот он – опять человек, худенький хрупкий мальчик, полностью обнаженный. Шрамы после кастрации едва‑едва затянулись, хотя он проспал под землей сорок лет.

– Воды, – тихо стонет распятый преступник. – Дай мне воды.

– За что тебя так? – спрашивает мальчик.

– Воды, воды.

Воды поблизости нет. Мальчик плюет на ладонь и размазывает слюну по сухим растрескавшимся губам.

– Щиплет, – говорит распятый преступник. – Это не вода, она щиплет.

Так мальчик‑вампир узнает, что его человеческий облик – точное подобие его смертного тела – на самом деле иллюзия. Так же, как облик пантеры и волка. Все это – иллюзия. Он умер и стал неумершим. Он – лишь отражение. Бестелесное отражение. Он как бы есть, но его нет. И теперь, когда он это знает, его переполняет отчаяние.

– Скажи, за что тебя приговорили к смерти?

– Я был рабом. Паж отравил хозяина. Приговорили всех. Я ничего не сделал – я был всего лишь привратником, – я любил хозяина. Я откладывал деньги – через год я бы выкупил свободу. – Хотя каждый вздох причинял ему боль, он, похоже, хотел поговорить. Ночь – долгая и одинокая. И если вдруг появился человек, с которым можно поговорить, он готов был за это страдать.

Мальчик знал этот суровый закон: если раб убивает хозяина, казнят всех рабов – всех до единого. Многие против такого закона, но его вряд ли отменят. Рим неплохо усвоил урок – после восстания рабов сто лет назад.

– А ты... ты тоже раб? – спрашивает распятый.

– Да.

– Ты такой красивый – наверное, для утех какого‑нибудь богача...

– Нет. Мой хозяин купил меня... чтобы я ему пел.

– Спой мне, мальчик, – говорит распятый. Его глаза как будто подернуты пленкой тумана. Может быть, он уже слеп и видит мальчика‑вампира только во сне.

Мальчик поет:

Мое сердце дрожит от любви,

Как дуб под порывами горного ветра...

– Сапфо, – говорит умирающий человек. – Сапфо, – и закрывает глаза.

Мальчик поет. Его голос был очень красивым, когда он был живым. Теперь же, когда он умер и ему больше не нужно дышать, его голос не просто красивый. Фрагменты мелодии переплетаются с шепотом ветра, что обдувает стены Неаполя. Он поет. Архаичному акценту эолического диалекта Сапфо уже почти тысяча лет. Мальчик думает о своем будущем – на тысячу лет вперед, на две тысячи. Он думает: «Я тоже когда‑нибудь стану как классическая поэма – неизменный, застывший, холодный». Только когда он поет, он забывает про голод. Для него, как и для человека, умирающего на кресте, музыка – это единственный дар богов. Единственное благословение.

– Люди не могут так петь, – говорит умирающий человек. – Ты – Меркурий, посланец смерти. Подойди ближе. Выпей из меня жизнь.

Мальчик касается холодной плоти.

– Я не Меркурий. У меня еще даже нет имени. Я не знаю, кто я. Я знаю лишь голод. Прости меня.

Он знает, что должен утолить свой голод. Но он еще не уверен, что надо делать. За гнилостным запахом разложения он чувствует кислый запах крови – кровь манит его, зовет.