Музыка в Александрии – нестройное разноголосье. В каждом борделе – китары. У каждого торговца на рыночной площади – свой напев. В публичных местах – оркестры из барабанов, авлосов и псалтерионов. В цирках – гигантские водяные органы заглушают предсмертные вопли несчастных, которых заживо пожирают дикие звери. Такой диссонанс... звуки болезненно режут слух. С каждым днем его слух все слабее.

Но на седьмой день он слышит мелодию в хаосе звуков. Она доносится издалека, из‑за пределов шумного города. Он знает слова и песню:

Значит, смертным надо помнить о последнем

нашем дне,

И назвать счастливым можно, очевидно,

лишь того,

Кто достиг предела жизни, в ней несчастий

не познав [67].

Финальные строчки «Царя Эдипа» – сочинения поэта, который уже больше века как мертв. Но когда он был жив, он часто пел эти строки в пещере Сивиллы, когда нужно было составить аккомпанемент ее мрачным пророчествам.

Архаичная мелодия и знакомые слова выманили его из города. Песня звала его через пустыню. Песня летела на крыльях ветра и текла вместе с рекой, полноводной от пролитых слез Изиды. Повсюду на берегах Нила – горестные причитания и плач. Кто‑то умер. Какой‑то большой человек. Мальчик так и не понял, кто именно. Древняя пьеса Софокла, посвященная неумолимым деяниям судьбы, будет разыграна на его погребении – этого человека, который умер. То, что он слышит, – это пока репетиция. Все это ему удалось собрать из обрывков фраз, выхваченных из порывов ветра.

Музыка не отпускает его – зовет. Каждый день, пробудившись ото сна, что подобен смерти, он ее слышит в вечерних сумерках. По мере того как речная баржа, на которой прячется мальчик‑вампир, продвигается дальше на юг, мелодия звучит все яснее. Наконец баржа подходит к берегу, где разбит город шатров и палаток. Еще около дюжины барж стоят у дощатого причала. В роще пальмовых деревьев алеет высокий шатер – такого же цвета, как небо в закате.

У реки – профессиональные плакальщицы. Их лица выбелены гипсом. Они бьют себя в грудь, рвут на себе волосы и кричат:

– О Адонис, о Таммуз, о Антиной.

Первые два имени – это боги, которых почитают на Востоке. Боги плодородия, которые умирают каждую весну, но на третий день возрождаются к жизни. Но последнее имя ему незнакомо. Но, наверное, это тоже какой‑то бог.

Или нет?

Он идет вслед за голосом, который привел его сюда от самой Александрии, и выходит к шатру, где начальник хора дает наставления молоденьким мальчикам, которые будут играть в драме Софокла женщин из Фив. Мальчики, должно быть, свободнорожденные – в них нет ничего от пассивной покорности рабов. Они стоят в своих шерстяных хитонах в свете горящей лампы. Как это ни парадоксально, но начальник хора – плешивый мужчина с плетью в руках, готовый пустить ее в ход, если ученики забудут про дисциплину, – похоже, раб. Раба всегда отличишь от свободного человека, пусть даже он разодет в шелка и парчу и его украшения и духи стоят целое состояние.

Никем не замеченный, мальчик‑вампир стоит в тени.

– Ты, Пертинакс, не разевай рот, как рыба! – говорит начальник хора. – А ты, Аристон, кажется, бережешь голос. Бери ноты в полную силу и держи, сколько нужно. Надо, чтобы вас было слышно во всем театре.

Они начинают снова:

Бродит в чащах он, в ущельях,

Словно тур, тоской томим,

Хочет сбросить рок вещаний

Средоточия земного... [68]

Средоточие, земное. Пуп земли. Дельфийский оракул. В воздухе пахнет ладаном.