|
В воздухе пахнет ладаном. Один голос особенно выделяется в хоре. Тот самый голос, который мальчик‑вампир услышал в Александрии, – голос, добравшийся до него с ветром пустыни. Мальчик, который поет, еще совсем юный. Откуда он может знать эти темные истины? Он, этот ребенок, еще не переступил черту, отделяющую жизнь от смерти. Древняя музыка воспаряет ввысь, а потом затихает. «Когда‑то и я был таким, – думает мальчик‑вампир. – Точно так же я пел про судьбу и печаль, про любовь и потери, про страсть и похоть – пел о том, чего сам не познал. Пел, пробуждая в других воспоминания о том, чего мне никогда не узнать. Я был сосудом, но не вином в сосуде – я был голосом, но не музыкой».
Мальчик‑вампир стоит в тени. Он вспоминает. Было время, когда он еще умел плакать. Но вампиры не плачут. Музыка, говорящая о человеческой боли, притупляет его нечеловеческую боль. Даже жажда уже не такая жгучая. Репетиция закончена. Раб, который сейчас хозяин, говорит: – И мы помним Антиноя. Мальчики кланяются. На секунду в шатре повисает угрюмая тишина, но лишь на секунду – мальчики уже выбегают наружу, смеясь и болтая. Мальчик, который уже перешел черту между жизнью и смертью, тоже с ними. Незамеченный, неприметный. Мальчик с самым красивым голосом идет один. Ему не нужны друзья. В руках он несет лиру. Он идет, тихонечко напевая себе под нос. Какой‑то кельтский язык, варварский и жутковатый. Юный певец направляется к шатру Цезаря – высокому пурпурному шатру со стражей у входа. Мальчик‑вампир идет следом. Вот он уже внутри. Снова таится в сумраке. Мальчик‑кельт садится у ног императора и начинает петь, не дожидаясь приказа. Но сейчас он спит. Как и писец, клюющий носом над своей восковой табличкой. Не спит только Цезарь – лежит на ложе, откинувшись на шелковые подушки, – бородатый мужчина в греческом одеянии. Он остриг волосы. Он – в трауре. Его хитон и гиматий разорваны, как и подобает скорбящим, понесшим тяжелую утрату. Мальчик‑вампир подступает ближе. Хотя он движется беззвучно, Цезарь его слышит. Горе обострило его восприимчивость, и он чувствует то, что обычно не чувствуют смертные. Он поднимает глаза и говорит: – Антиной. Я знал, что ты вернешься. Это правда. Ты – бог. – Я не тот, за кого ты меня принимаешь, – говорит мальчик‑вампир. – Антиной умер. Я видел плакальщиц у реки. Я... – На мгновение он умолкает, пытаясь придумать имя. – Я Лизандр. А ты? – Ты прошел незамеченным мимо стражи, ты как будто сгустился из тени, ты не знаешь, кто я. Такого просто не может быть, если ты не какое‑нибудь сверхъестественное существо, которое только‑только поселилось в потустороннем мире и разучилось всему, что когда‑то умело и знало. Я император Публий Элий Адриан, владыка мира. А ты, который сейчас называется другим именем, ты – Антиной, возлюбленный императора. Из‑за любви ко мне ты утопился в Ниле – и тем самым купил мне жизнь. А теперь ты вернулся из царства Гадеса. Сейчас как раз вечер третьего дня после твоей смерти – и вот он ты. Как Таммуз, как Адонис, как этот Иисус, которого почитают христиане. Теперь я знаю, что ты – бог. Я собираюсь построить здесь город. Я назову его Антиноаполис. И люди тебе будут поклоняться, как богу. На лице императора – радость. «Он принимает меня за другого, – думает мальчик‑вампир. – Он смотрит на меня, создание тьмы, и видит свет. Видит бога». – Чего тебе надобно от меня, Антиной? – говорит император Адриан. – Я хочу пить, – отвечает мальчик. – Тогда пей, – говорит Адриан и протягивает ему обе руки. Его запястья туго перетянуты бинтами. Император пытался покончить с собой. Резал вены. – Вот она, жизнь, которой я обязан тебе. |
