– Шеннон, хватит со мной играть. – Он боялся повернуться обратно к зеркалу. Наверное, ему все это померещилось. На самом деле Тимми Валентайн не был вампиром... обычный мальчишка с хорошим имиджмейкером, вот и все.

– Я уже перешла ту черту, когда можно и нужно играть. – Она улыбнулась. Странно, как это он раньше не замечал, какие острые у нее зубы. – Я мертва, и мне одиноко, и теперь я уже навсегда отрезана от Бога... я все поняла, когда подавилась облаткой.

– Господи...

– Это забавно. Ты мне сразу понравился, с первого взгляда. Мне даже в голову не приходило, что мы с тобой встретимся в церкви. Я думала, ты не ходишь в церковь. Ты – большой человек в Голливуде и все такое, а у вас у всех только и разговоров, что о кокаине и извращенном сексе. Но теперь я тебя не боюсь. Я все чувствовала. Как ты занимался со мной любовью. Хотя и спала смертным сном. Именно так – сном смерти. Наверное, все мертвецы что‑то чувствуют, если кто‑то живой занимается с ними любовью. Так они прикасаются к тени жизни. О Арон, я хочу пить твою кровь.

– У тебя как с головой?

Да, наверное, в этом все дело. Ей надо бы показаться хорошему психиатру. Он попятился к двери.

– Не уходи.

Он отчаянно шарил рукой у себя за спиной, пытаясь нащупать дверную ручку, но почему‑то не находил ее.

– Не уходи! – Она спрыгнула с кровати. Бесшумно и плавно, как кошка. Ее глаза были желтыми, с узкими прорезями зрачков. – Я не хочу причинять тебе боль... ты должен понять... но иначе нельзя... нельзя. – Она была уже рядом. Она двигалась с нечеловеческой скоростью. Она схватила его за плечи и буквально пригвоздила к двери. Он по‑прежнему пытался нащупать дверную ручку. Есть! Вот она! Он попробовал открыть дверь, но она была на цепочке.

– Помогите, – выдавил он. То есть он хотел закричать, но получился лишь сдавленный стон. «Это все не на самом деле. Со мной не может произойти ничего такого. Господи Боже, я каждое воскресенье хожу на мессу. Шесть дней в неделю я испорченный и развращенный мудак, как и все, но в воскресенье – я по‑прежнему милый, послушный золотоволосый мальчик, послушный сын своей мамочки, служка в церкви, который звонит в колокольчик, возвещая, что хлеб – это теперь плоть Христова, а вино – его кровь... кровь... кровь...»

Ее руки сомкнулись на его теле железным кольцом.

– Давай, милый, – проговорила Шеннон, и ее голос был как механическая пародия на страстные сексуальные завлекания, – ты весь день трахал мертвое тело... и теперь пришла очередь мертвеца... ночь – моя... и мне одиноко, мне так одиноко... мне нужно, чтобы кто‑то был рядом... мама всегда говорила, что ей очень хочется, чтобы рядом со мной был приятный и добрый молодой человек, хороший католик, и ты – первый, кого я нашла, кому я действительно не безразлична...

Арон резко дернулся и вырвался из ее объятий. Но бежать было некуда. Он растерянно остановился посередине комнаты. Она рванулась за ним, схватила за плечи сзади и впечатала со всего маху лицом в зеркальную дверцу шкафа. Арон видел лишь собственное отражение – видел только себя, прижатого к зеркалу какой‑то невидимой силой.

– Хочешь сбежать? – сказала она ему в ухо. – Да, есть одно место, куда ты можешь сбежать. Знаешь, где это место? Посмотри вперед... посмотри, посмотри, посмотри... и увидишь, откуда он вышел... где он сошел с...

Лоб был разбит. Арон это понял только теперь. Кровь затекала в глаза. Он чувствовал, как ее ногти вонзаются ему в спину. По спине текли пот и кровь.

– Господи! – простонал он. – Господи, Господи.