– Что‑то здесь правда, а что‑то – нет, – говорит Эрколино Серафини, думая о том, как художник мешал свою кровь с красками на мольберте, как он втирал свою душу в картину.

– Я тоже хочу быть бессмертным, Эрколино. Сделай меня бессмертным.

– Ты не знаешь, о чем ты просишь.

– А мне кажется, знаю. Я думаю, ты – вампир. Я видел, как ты пил кровь из пальцев художника, и он замирал в экстазе. В тебе есть что‑то дьявольское, сатанинское. Такая нечеловеческая красота может происходить только от зла – посланная в наш мир, дабы искушать людей. Я не прав?

– На самом деле ты в это не веришь, Гульельмо. – Хотя в комнате очень темно, мальчик видит все очень четко – как видят создания, порожденные тьмой. Для него комната освещается мягким размытым свечением, у которого нет никакого источника. Гульельмо уверен, что сумрак скрывает его лицо, скрывает его эмоции. Но мальчик‑вампир все видит. Он видит сомнение во взгляде хориста. Эрколино знает, что его новый друг что‑то видел, но не понял того, что видел, и для него это все – страх, и смятение, и томление – полузабытое, смутное – из тех времен, когда его еще не лишили мужского естества. – Я не могу возвратить тебе то, что у тебя отняли, – говорит Эрколино.

– Я не хочу ничего возвращать, – говорит Гульельмо, но мальчик‑вампир знает, что это ложь. – Я хочу быть таким, как ты. А если нельзя, тогда я сделаю так, чтобы тебе было больно и плохо.

– Мне нельзя сделать больно, – говорит мальчик‑вампир. Но это тоже – ложь. Уже более века – ложь.

* * *

• дети ночи •

Юниверсал‑Сити, Стадио‑Сити, Шерман Оакс, Северный Голливуд, Ван Найс, Реседа, Вудленд‑Хиллз, Вест‑Хиллз, Миссион‑Хиллз, Гранада‑Хиллз, холмы, холмы, холмы, холмы, одни мудацкие холмы.

Пи‑Джею все равно не удалось полностью избежать этого цирка на тему Тимми Валентайна. Когда Брайен привез его домой, он занялся одной большой картиной, которую надо было закончить к завтрашней ярмарке – заказ от одного фонда, который платит весьма неплохие деньги, если художник происходит от правильного этнического меньшинства. Картина была просто ужасной, но в ней были все образы и мотивы, необходимые для либерального художественного истеблишмента, отягощенного чувством вины перед несправедливо униженным коренным населением. Это было монументальное полотно с изображением суровых гор с поселениями индейцев пуэбло, которые ломаются под громадным и страшным, хотя и призрачным бурильным молотком. На переднем плане – воющий волк. На заднем плане – небеса в огне. Такое ощущение, что картина заполнила собой всю спальню.

В принципе возни было немного. Так... пара финальных мазков... блики в глазах у волка. Но пока Пи‑Джей работал, ему представлялась другая картина, скрытая за его образами... в языках пламени, в трещинах в камне, в лабиринтах пещер пуэбло... совсем другой образ... человеческое лицо. Лицо мальчика, насмешливое и злое... мальчика с жаждой крови в глазах. Оно было видно, если слегка отстраниться – и тогда линии скал и мазки‑завитки огня складывались в лицо. Да. Ошибки быть не могло.

– Тимми, зачем ты меня преследуешь? – прошептал Пи‑Джей.

Он вдруг понял, что ему очень не хочется держать, эту картину дома. Она была не закончена, но это уже не имело значения. Заказчика не волновало художественное исполнение; его волновала исключительно политкорректность. Пи‑Джей решил не заканчивать полотно, а просто залить его лаком‑фиксатором – так, как есть. На самом деле ему хотелось избавиться от картины как можно скорее – прямо сейчас. С чего бы вдруг его так проняло? Он использовал целый баллончик лака и выкинул его в мусорку.