Ни одного попрошайки. Странно. Обычно к этому часу они занимают позицию у мусорных баков. Как крысы‑падальщики. Как вампиры.

Ну и хуй с ними, с бомжами, подумал он.

Но почему‑то ему было не по себе. Может быть, из‑за того репортажа про Джейни Родригес по телику, тоже телевизионщики молодцы – показали ее крупным планом. Обескровленное тело. Тот мудила, который ее прикончил, точно был извращенцем. Мэт невольно поежился. Если бы в переулке был хоть какой‑нибудь звук – храп упившихся в хлам бомжей или гул генератора где‑нибудь вдалеке! Но нет. Тишина. Мертвая тишина.

Он тихонько прошептал:

– Давайте, придурки, вот она – ваша пицца. Налетайте. Ну же, давайте. Понюхайте, как вкусно пахнет – папперони с анчоусами. Ням‑ням‑ням, объедение. Ну где вы все?

Тишина.

Мэт опять передернул плечами и поднял крышку мусорного бака.

И тут он услышал крик. Сперва он подумал, что это не человеческий крик – звук был больше похож на вой ветра на скале Малхолланд или в каньонах. Откуда он шел? Похоже, что прямо из бака. Блядь. Там кто‑то был. Должно быть, какой‑нибудь бомж залез в мусорку, чтобы укрыться от холода. Мир и вправду поганое место, подумал Мэт.

Ребенок. Ребенок, бля. Плачет, аж надрывается. Жалко, что нет фонарика – что там внутри, ни фига не разглядишь. Но взрослый не может так плакать. Похоже, что это молоденькая девчушка.

– Эй, – тихонько позвал он. – Все в порядке. Не бойся. Хочешь пиццу?

– Mierditas! [59] Отстань от меня. – Да, точно, девочка. Мексиканский акцент. Но не такой, как на востоке Лос‑Анджелеса. Может быть, как в Долине.

– Слушай, не напрягайся ты так.

– Отъебись.

– Блядь, – сказал Мэт. – Я понимаю, как тебе хреново. Но все нормально. Я тебе ничего не сделаю. Не изнасилую, не убью.

Ему совсем не хотелось шарить рукой в мусорном баке, но когда он протянул руку, что‑то схватило его за запястье. Что‑то липкое и холодное. Он попытался отдернуть руку, но держали его крепко. Он резко дернулся, и девушка поднялась на ноги, не выпуская его руки.

В слабом свете из задней двери «Макдоналдса» ее кожа была совершенно белой – как бумага. Такое впечатление, что у нее в лице не было ни кровинки. Темные волосы, мутный рассеянный взгляд. Такой взгляд бывает у слепых, погруженных в мир внутренней темноты.

– Ты что, болеешь или чего? Ты чего вообще делаешь здесь, на улице? Тебе здесь не место. – Может, она какая‑нибудь малолетняя проститутка. Тогда где ее сутенер? Может, не стоит тут ей помогать. С этой публикой никогда не знаешь: то ли они тебе скажут спасибо, то ли морду набьют. Он огляделся по сторонам. – Ты что, из дома сбежала или чего?

– Ну, типа. – Несмотря на свою малокровную бледность, она была ничего – симпатичная. Мэт в жизни не видел такой бледной латиноски. Ее футболка была вся перепачкана кетчупом. Скорее всего она тоже из этих пиццерийных вампиров, которые ошиваются тут у мусорки каждую ночь. Ее лицо казалось ему смутно знакомым. Наверное, он ее видел раньше – тут же, у мусорки.

– У меня тут с собой пицца. Хотя тебя, наверное, уже тошнит от пиццы... но вот очень хорошая... авокадо, креветки, белый соус... вкусная, правда.

– Ну да, – тихо сказала девочка, – кушать хочется, да. Ты так... тепло пахнешь.

Ты так тепло пахнешь? И как это понимать? Блин, рука у нее холодная.