Она поцеловала его. Ее язык был холодным и мягким... как замороженный йогуртовый батончик с ароматом печенки. Это было совсем не противно, просто как‑то... по‑другому. До него вдруг дошло, что его рука прошла ее тело насквозь и торчит теперь у нее из спины, натягивая футболку.

Теперь он вспомнил. В теле Джейни Родригес была сквозная рваная дыра. Как будто убийца засунул ей в грудь обе руки и рванул в стороны. «Жалко, что предки меня не видят, – подумал он. – Вот бы они пересрали».

Она на миг отстранилась. Но его рука так и осталась у нее внутри. Она посмотрела ему в глаза – пристально и серьезно.

– Я тебе нравлюсь? – спросила она.

– Угу.

– То есть по‑настоящему, правда, нравлюсь? Так нравлюсь, что ты готов пойти вместе со мной на ту сторону?

– На ту сторону...

– Там не так плохо. Поначалу, конечно, немного странно. Чувствуешь пустоту внутри. И еще голод. Такой сильный голод, что ты готов съесть весь мир. Такое чувство, что ты снаружи и смотришь внутрь. А потом до тебя доходит, что это – навсегда. Но время лечит. А у тебя куча времени. У тебя целая вечность.

– Навсегда... – Внезапно Мэт понял, что уже чувствует пустоту внутри. Уже чувствует голод и одиночество. И у этой пронзительной пустоты даже была причина: он никогда никого не любил, не знал никого, кого можно любить.

– Есть одно место, куда мы можем пойти, – сказала она. – Это очень хорошее место, там никто на тебя не орет, там не надо сдавать экзамены, там никто тебя не запирает в комнате, чтобы тебя уберечь.

– А что, я пойду, – сказал он. – Чего мне терять? – Он чувствовал, как в него проникает холод. Холод просачивался сквозь кожу, растекался по венам. Он чувствовал, как его кровь густеет.

– Ладно, – сказала она, – тогда поцелуй меня. На этот раз – навсегда.

И они поцеловались.

А потом она резко рванула его к себе и впилась зубами в шею. Его сердце бешено колотилось в груди. Кровь била струей, а она все пила и пила. Он видел, как розовеют ее бледные щеки. Глаза наполнились кровью и стали алыми. Красные струйки стекали из уголков ее рта. Она была вся испачкана кровью: щеки, шея, футболка. Она тихонечко хныкала, как хнычут маленькие детишки, когда им плохо или они потерялись и не знают дороги домой, но в ее глазах не было слез. Наверное, мертвые не плачут, подумал он.

Его рука еще глубже вошла ей в тело. Он прикоснулся к ее сердцу – оно не билось. Оно было холодным и пружинило, как резиновый мячик. Но когда его кровь напитала ее изнутри, он почувствовал, как ее сердце забилось у него под ладонью... забилось в такт рваному ритму неслышимой музыки... оно билось... холодное, мертвое, оно билось. Что‑то горячее лилось ему на руку. Его же собственная кровь, что вытекала из ее развороченного пищевода в сухую яму ее живота. «Я действительно прикасаюсь к тебе изнутри», – подумал Мэт. Ему было совсем не страшно.

Это было совсем не похоже на предыдущие разы, когда он возился с какой‑нибудь десятиклассницей из Долины – из тех, которые даже когда их пялишь, невозмутимо жуют жвачку – на заднем сиденье его побитого «сивика». Это было серьезно. Это «это» наполняло зияющую пустоту у него внутри. Давало ему все то, что никогда не давали родители.

Свободной рукой она расстегнула молнию у него на джинсах. Он почувствовал, как его член погрузился во что‑то скользкое и холодное.