|
Соответственно, для Натали любовь без ощущения греховности была довольно сомнительным удовольствием. Искупить же грех она могла, лишь наказывая себя. Любовникам следовало отрубать головы, пока они были ей дороги. Эту теорию она разработала еще воспитательницей католического монастыря. Натали до сих пор, как наяву, слышала низкий, мелодичный голос высокой, красивой и грозной матери Мари Агаты: «Когда речь идет о смертном грехе, дети мои, вопрос заключается не только в степени его тяжести и полном осознании содеянного. Согласие на грех – вот что важно. Принимать смертный грех и совершать его с удовольствием – вот что страшно». Это «согласие на грех» засело в памяти Натали как ничто другое. Она получила бессистемное образование и была напичкана совершенно бесполезными сведениями: о конфликте вокруг «Эрнани», о так называемом янсенизме Расина, о том, что Паскаль и Вольтер на самом деле были весьма посредственными писателями, а французская проза от Монтеня до Леона Блуа сплошь и рядом создавалась подрывными элементами. Месье Комб, возможно, слишком глуп для антихриста, но Жюль Ферри явился большей катастрофой для Франции, чем двадцать Базенов. Что же до христианской доктрины, то здесь дело обстояло еще хуже, и Натали чувствовала, что имеет весьма смутное представление о христианском смирении, Успении Богоматери и энцикликах папы Льва. И это было вполне простительно. Но про «согласие на грех» она усвоила прочно.
Натали никогда не делала ничего такого, что осознавалось или ощущалось как грех, без благоговейного ужаса перед его приятием. Пассивная уступка не представляла никакой ценности – это не было ни грехом, ни чем либо подобным, но лишь проявлением бесхарактерности. Нет, надлежало добровольно прыгнуть навстречу греху, ухватиться за него и обвить руками. И вот, услышав о плавании, совершаемом, чтобы уйти от цивилизованного мира, подальше от грехов и женщин, Натали поняла, что сделает – обязана сделать, если можно так выразиться, – тот шаг, который совершила тогда, на Пор Кро. Шаг навстречу греху, предпринятый ради удовольствия, как она порой подозревала, сделать потом другой – прочь. В той же степени преднамеренный и почти столь же сладостный, хотя Натали думала так, лишь пребывая в особенно сардоническом расположении духа. Принятие ничего не стоит без отказа – такова была ее личная мораль. На сей раз и то и другое практически слились воедино. Некая ирония заключалась в том, что судно, которое свело их с Раймондом, тотчас стало орудием необходимого, неизбежного расставания. В подобные моменты Натали особенно ценила – нет, любила и ценила! – своего мужа. После самозабвенной лихорадки великого самоотречения кающаяся грешница возвращалась на землю, испытывая полный упадок сил. И тогда Фред служил ей опорой. Поэтому, когда он позвонил сказать, что приехал в Сен Тропе по делам, и спросил, обрадуется ли Натали, если он проведет уик энд на Поркероле, актриса пришла в восторг. Когда зазвонил телефон, Натали сидела в баре, и, чтобы взять трубку, ей оставалось лишь пройти через зал. – J’écoute… Это ты, Фред?.. Вот здорово! Где ты? Натали испытывала облегчение – на долю секунды она испугалась, что звонит Раймонд. – Я сорвал куш, – объявил жизнерадостный голос Фреда. – Потом расскажу, если захочешь. Вот что я подумал: а не заехать ли мне в твои края на пару дней? Или ты совершенно недоступна? – О нет! Пребываю в монашеском уединении средь вод морских, но ты ведь сильный пловец. Отправляйся в Йер, потом – к мысу под названием Жьен, а там найдешь судно. Что за хитроумный трюк ты там проворачиваешь? – Так, ничего особенного, просто двое моих средиземноморских художников попали в струю, стало быть, у меня сразу два счастливых лотерейных билета. – Вот здорово. Прихвати пляжную майку. |
