Если внутри и оставалась еще вода, то краска ее остановила. Они с Кристофером оставили «Оливию» на импровизированном стапеле, для верности подперев досками с обеих сторон. Ей, сплошь усеянной пятнами краски цвета ржавчины, предстояло сохнуть на берегу, на пыльном бетоне, до завтра, когда люди примутся красить по второму разу. Кристоф трудился не покладая рук – причем исключительно ради дружбы. Или, скорее, товарищества. Не из жалости. Не таким был Кристоф человеком. Жители Юга вообще не сентиментальны. Ни один из них, ни в коем случае. Мерехлюндии они оставляют северянам, таким, как Раймонд.

Не этим ли они ему нравились? Ни тебе притворства, ни туманного идеализма, и если южане и лукавят, то не с самими собой. Они смотрят на жизнь не жалуясь и не прося прощения. Гм, хотел бы Раймонд сказать то же и о себе.

Ну не жалкое ли зрелище – судно в таком вот виде, вытащенное из воды и подпертое сомнительной грязной доской и ржавым баком из под масла? Оставленное на милость любого пьянчуги, которому вздумается на него помочиться. Капитан чувствовал себя таким же неловким и беспомощным – ведь даже попасть на палубу он мог, лишь по идиотски карабкаясь по приставной лестнице и терзаясь страхом, поднимут ли его на смех деревенские ребятишки.

Туристы, проходя мимо, к шестичасовому кораблю, отправляющемуся обратно на материк, тупо глазели, как представлялось Раймонду, тупо пялили на него злобные маленькие крестьянские глазки, полные зависти и злобы. Ведь он – судовладелец, а значит, вне всякого сомнения, гнусный капиталист.

Капитана приводило в бешенство, что у любого из этих шумливых фабричных рабочих – с женой, арендованной квартирой и тремя сопливыми мальцами – наверняка в три раза больше денег, чем у него.

«У «Оливии» сгнил корпус», – говорил он себе. Повторять это, безо всякого толку, доставляло ему такое же извращенное удовольствие, как нажимать на десну больного зуба. Нам всегда кажется, что новой болью мы сумеем унять изначальную. А что ему еще оставалось? Только держаться, зажмурив глаза, пока не утихнет. Раймонд не сопротивлялся – какой от этого прок, если тебе ни за что не победить? Он принимал это смиренно, пассивно, с покорностью судьбе, как и многие другие поражения. Видимо, научился сносить удары, вот и все. Капитан пожал плечами.

Он посмотрел на кухонный шкаф; жизнь шла своим чередом, и по прежнему хотелось есть. В конце недели Раймонд прикупит мяса, но на сегодня опять только вчерашняя рыба, а на завтра будет сегодняшняя, как он надеялся. Надо было сходить на шлюпке в Нотр Дам и забросить сеть. Если, конечно, кто другой не выберет то место у форта, где, как сказал Кристоф, лучше всего ловить в такую погоду.

После обеда – супа из рыбьих голов с кой какими овощами, круто заправленного рисом, чесноком и шафраном, – Раймонд, стараясь растянуть удовольствие, выкурил сигарету. Табак был роскошью – он позволял себе десяток в день, и обычно ему удавалось соблюдать этот предел. Да, он подавлен, вот и все. К тому же предстояло провести ночь на суше. Это ему то, всегда спавшему на воде, где всегда можно ускользнуть и не надо слушать чей либо храп. А еще он устал: красить судно – дьявольски тяжелая работа. Раймонду то уже не двадцать, и он, увы, не обладает выносливостью закаленного морем Кристофа, хоть и достаточно крепок.