6

– Больница будет сразу, как поднимемся на холм, – сказала Бернис, сворачивая с основной дороги на узкое шоссе, которое, извиваясь, уходило в холмы. – Не холодно? – Пальцы ев легли на переключатель обогревателя.

– А? Да, нормально. Прости, я задумался. – Дэвид улыбнулся.

Бернис улыбнулась в ответ, чувствуя, как между ними возникает тесная связь. Бот мой, подумала она, ну почему мы едем вдвоем за город именно в таких обстоятельствах?

Почему именно эта мрачная поездка в больницу и мы оба не знаем, жив его дядя или мертв?

И ночь кажется слишком темной, думала она, почему‑то темнее обычного. Уличные фонари с большим трудом отбрасывали пятна оранжевого света, и то не больше чем на жалких несколько шагов.

Теперь они поднимались в гору. По обеим сторонам шоссе высились дома, погруженные во тьму. Их жители крепко спали, не подозревая о переполохе и страшных событиях, разыгравшихся этим вечером в «Городском гербе».

Все, кроме одного. Вот они проехали прилепившийся к соседу частный дом, в спальне которого горел свет. Мгновение спустя открылась входная дверь, отбросив квадрат желтого света на газон перед домом.

Джилл Морроу узнала стук мужа в парадную дверь – воровато‑извиняющийся стук малодушного человека; она тут же пошла открывать.

Он еще за это поплатится!

Она выжмет из него свое деньгами и работой по дому, пока он не заноет. Пусть только попробует поныть.

– Джейсон, – прошипела она, туг же разглядев его прячущуюся в тенях фигуру. – Думаешь, я не вижу, что ты там прячешься?

Он не ответил.

Налетел ветерок, распахнув полы ситцевого халата и ледяным сквозняком обдав ей голые ноги до самой талии.

– Джейсон, тебе же лучше, если у тебя найдется чертовски убедительная причина, почему ты не явился домой вчера вечером, или ты больше никогда не войдешь в эту дверь.

– Джилл. – Голос мужа был тихим и каким‑то шепчущим. – Впусти меня. Мне холодно.

От этого голоса дрожь пробежала в ее желудке.

– Какая у тебя на этот раз найдется отговорка? И что ты сделал с машиной?

– Джилл… любимая… пожалуйста, впусти меня. Я замерз.

Его голос звучал так знакомо и в то же время совершенно по‑иному. От этого шепотка по ней пробегал трепет – трепет желания, эротический трепет. Он заставлял ее почувствовать холодный ветерок, завивавшийся вокруг ее голых ног, и легкое почти покалывание, почти трение футболки о соски грудей. Она скрестила руки на груди, сознавая, как напрягаются и поднимаются у нее соски.

Давление ворота халата превратилось в ласку. Она затрепетала. Гнев утих. А на место этого растворяющегося гнева пришло знойное сладостное тепло. Ей хотелось снова увидеть мужа.

Слишком давно его не было, подумала она. Я хочу запустить пальцы ему в волосы, так как это было, когда он ухаживал за мной перед свадьбой, хочу увидеть эту его умилительную привычку потирать бровь, его сексуальную улыбку.

– Джилл. Ты не позволишь мне войти?

Его голос был теплым, приятным и глубоко, глубоко любящим. Сам звук его голоса будто ласкал ее кожу. Ветерок шевелил каждый волосок у нее на ногах. Ткань футболки льнула к каждому изгибу ее живота, груди и ягодиц, бедра покалывало.

И снова он заговорил – любяще и терпеливо. С бесконечным, не требующим усилий терпением. Если потребуется, он будет ждать, пока не оденется цветами яблоневый сад. Эта мысль ей понравилась: он будет ждать здесь с преданностью средневекового рыцаря. Он будет рыцарственным, обходительным, самозабвенно преданным. Сцены из дамских романов, которые она читала – и любила за их эскапизм, – расцвели в ее сердце, как летние розы.

– Джилл, – из теней прошептал ее муж, – я могу войти в дом?

– Да, – горячо отозвалась она.