По склонам холмов порывами гулял ветер, бросаемые им капли дождя впивались в кожу.

Дэвид глянул на Бернис. Та глубоко завернулась в теплую дубленку, он заметил кончики кружевных пальцев, выглядывающих из‑под обшлагов.

Он был благодарен, что она пошла с ним. Посещение больного родственника в приемном покое в три часа ночи может быть весьма тоскливым делом.

Они прошли прямо к стойке регистратуры, где клерк – мужчина средних лет с пучками седых волос, зачесанных на лысеющую макушку, – записал данные Дэвида (бросив при этом, как отметил Дэвид, пару взглядов на Бернис: клерк, без сомнения, интересовался ее подноготной – учитывая кроваво‑красную помаду и жирные черные тени вокруг глаз).

– Медсестра подойдет через минуту, доктор Леппингтон, если вы и ваша, э‑э, спутница будете так добры присесть.

Он указал на привычные ряды скучных серых стульев из пластмассы, какие населяют приемные покои почти всех без исключения больниц: тут я там они были заняты по большей части мужчинами, по большей части пьяными, с тампонами или повязками, прижатыми к окровавленным носам, глазам, ушам. Исключение составлял ребенок в ночной рубашке с взволнованными родителями по бокам. На коленях у мальчика стоял тазик из папье‑маше; в воздухе витал слабый запах блевотины, боровшийся с ароматом уже выдохшегося пива.

– Нам, возможно, предстоит долгое ожидание, – сказал Дэвид Бернис, когда они сели. – Хочешь кофе или еще чего‑нибудь?

Прежде чем девушка успела ответить, высокая и худая как жердь медсестра раздвинула резиновые ленты двери.

– Мистер Леппингтон? – возвестила она. – Кто‑нибудь из Леппингтонов здесь есть?

Тут же по всей комнате встрепенулись сонные головы, еще минуту назад остекленелые таза загорелись любопытством.

Дэвид почти читал их мысли. Леппингтон? Здесь?

– Здесь, – сказал он, вставая и остро чувствуя взгляды прикованных к нему глаз.

– Сюда, пожалуйста, мистер Леппингтон. Пятая кабина.

Сестра придержала резиновую ленту, давая пройти Дэвиду и Бернис. Перед ними открылись стандартные боксы приемного покоя, доступ в которые закрывали зеленые пластиковые шторки. В нос немедленно ударил привычный больничный залах. Стены были завешаны предупреждениями и объявлениями, знакомыми Дэвиду по дням практики в отделении неотложной помощи в Ливерпуле: записка от руки на дверце шкафчика гласила: «ФЛАМАНЗИН‑крем – ОТКРЫТЫЕ ТЮБИКИ В ШКАФ НЕ КЛАСТЬ. В ВЕДРО!» Было здесь и неизменное предупреждение, над которым ломал голову не один врач, когда привозили больного с предполагаемым отравлением, это гласило: «ОБРАЩЕНИЕ ПРИ ОСТРОЙ ПЕРЕДОЗИРОВКЕ ПАРАЦЕТАМОЛА». Даже несмотря на то, что само здание было ему чужим, атрибуты травматологического отделения были до боли привычными. Медсестра заспешила по коридору.

– Доктор Сингх, – окликнула она молодого азиата в зеленом халате хирурга, в зеленом колпаке и с такой же зеленой свободно болтающейся на шее хирургической маской. Стоя в дальнем конце коридора, врач критически изучал лист бумаги. – Доктор Сингх, родственники Леппингтона к пациенту в пятом.

– А, спасибо, сестра. – Признательно улыбнувшись, врач зашагал им навстречу. – Мистер Леппингтон. Известное, весьма известное в наших краях имя.

Дэвид кивнув, решив поправить врача – не из самолюбия, а скорее для того, чтобы облегчить разговор им обоим: можно будет избежать обычных хождений вокруг да около.

– На самом деле доктор Леппингтон. – Улыбнувшись, Дэвид протянул руку. Доктор Сингх пожал ее.

– А, врач? Прекрасно, прекрасно. Тогда такой лентяй, как я, вполне может пользоваться привычным жаргоном.

– Это мой друг, Бернис Мочарди, – добавил Дэвид.

– Совершенно ясно, – с пониманием кивнул доктор.