– Значит, он в состоянии был говорить, когда звонил.

– Нет. Его услышали в отделении неотложной помощи… то есть они услышали шум. Вот и все, трубка так и не была положена на рычаг. Так что они связались с телефонной станцией, а там уже определили номер телефона и адрес вашего дяди, а потом отправили по адресу полицию и «скорую помощь». Они проявили немалую инициативу, как по‑вашему?

– Верно, – согласился Дэвид. – После рентгена его переведут в палату для наблюдения?

– Да, к сожалению, я не могу сказать, когда точно это будет. В конце концов с…

– Субботняя ночь. – Дэвид слабо улыбнулся, теперь он чувствовал себя спокойнее. – Я знаю, – сказал он и понадеялся, что слова его прозвучат понимающе, а не саркастично. – Я отработал свое в приемном покое в Королевском госпитале Ливерпуля. Примите мои соболезнования.

С хрустом отодвинулась в сторону шторка; это снова была высокая медсестра.

– Доктор Сингх. Язва двенадцатиперстной в номере первом. Судя по всему, внутреннее кровотечение. Инфаркт в восьмом, шестьдесят лет. И ожог кипящим маслом в третьем.

Доктор Сингх вздохнул, извиняясь:

– Я вернусь, как только смогу. Пожалуйста… посидите со своим дядей, если хотите. В приемном покое есть автомат, если хотите освежиться. – Он уже вышел из бокса, но на мгновение остановился. – Одно слово предупреждения. На вашем месте я бы избегал супа из бычьих хвостов. – Он улыбнулся. – Вернусь, как смогу.

Значит, трое, подумал Дэвид. Он подавил неуместную улыбку, готовую растянуть ему губы. Субботняя ночь в травматологическом отделении – это когда пациентов называют не по имени, а по болезни или полученному увечью. А единственный диагноз, который врач может поставить хоть с какой‑то долей уверенности, – это чего не есть из продуктового автомата. И несмотря на все это, планете удается‑таки плавно вращаться вокруг солнца.

Бернис опустила пару пластмассовых откидных стульев возле койки. Дэвид почувствовал благодарность – огромную благодарность, а еще он был тронут ее готовностью присоединиться к нему в ночном бдении.

Так они и сидели рядом, глядя на лежащего старика, слыша влажные звуки, рвущиеся из его горла, вдыхая антисептические пары госпиталя, смотря, как кровь засыхает на лице старика в чешуйчатую вторую кожу. Дэвид испытал порыв взять Бернис за руку: как хорошо было бы почувствовать прикосновение кожи другого человека.

Но из типично британской сдержанности держал руки ладонями вниз на коленях.

Стрелки часов на стене дошли до десяти минут четвертого. В этот момент Джордж Леппингтон открыл глаза – широко открытые глаза остекленело уставились в потолок; рот старика разверзся трещиной, челюсть напряглась, когда раздвинулись губы.

И тут он заговорил.

2

Старик говорил отчетливо, быстро и как будто с придыханием:

– Из Трухейма пришел я… Здесь ожидаю я Рагнарек. Здесь сражусь я с Фенриром‑волком, под мировым древом здесь!!! Слушайте речи Гримнира. Здесь я жду Рагнарек с восьмью сотнями. – Он сделал глубокий вдох, зрачки глаз скатились вниз и остановились на Дэвиде. Эти глаза были яркими и сияющими, словно он видел что‑то, столь же притягивающе прекрасное, сколь и ужасающее. – Дэвид… я – Иштар. Я сломал ворота подземного мира и натравил мертвых на живых; прости, у меня не было выбора… не было выбора… прости, Дэвид. Но времени не оставалось…

– О чем это он? – спросила Бернис. Судя по голосу, слова старика ее напугали. – Что он имеет в виду?

– У него в голове все смешалось. Он получил основательный удар по темечку.