– О боже, – голос Бернис сорвался, – он…

– Нет. – Дэвид пощупал пульс старика. – Он снова без сознания. Пульс у него ровный.

– Но что он такое говорил? Что он имел в виду? Ты король, должен взять власть?

Возможности ответить у Дэвида уже не было. За спиной у него загремели кольца, зашуршала отодвигаемая в сторону шторка.

– А, доктор Леппингтон. – Сияя улыбкой, в бокс вошел доктор Сингх. – Как наш пациент?

– Он приходил в сознание.

– Приходил в сознание?

– Он говорил с нами незадолго до вашего прихода.

На это доктор Сингх ответил недоверчивой улыбкой.

– Правда? Говорил? Я полагал, что он в глубокой коме. Сотрясение мозга представляется действительно весьма значительным. Вы уверены, что он говорил? – И слова, и добродушно‑насмешливая улыбка – как будто он подозревал, что над ним подшучивают.

– Да, – совершенно серьезно ответила Бернис. – Его слова звучали вполне внятно и осмысленно. Он рассказывал Дэвиду… доктору Леппингтону…

Она смешалась.

– Рассказывал что?

– Мой дядя был не в себе. Думаю, он путал фантазии и реальность.

– А‑а‑а, – кивнул доктор Сингх с понимающим видом, но Дэвид заметил то, как он качнулся вперед. Старый трюк, которому со временем обучаются все врачи приемного отделения, – качнуться вперед на пятках, чтобы незаметно попытаться унюхать алкоголь в дыхании собеседника.

С уколом внезапного гнева Дэвид вдруг сообразил, что доктор Сингх подозревает, что они с Бернис или пьяны, или находятся под действием наркотиков, или и то и другое разом.

– Ну тогда это и все, – сказал доктор Сингх (менторским тоном, подумал Дэвид: добрый доктор, очевидно, отмахнулся от мысли, что пострадавший старик мог только что заговорить, как от галлюцинации). – Мне только что сказали, что вашего дядю можно отвезти на рентген. Потом мы сможем подыскать ему более комфортабельную постель.

Дэвид опустил взгляд на старика: прикрепленная к его голове повязка с одного боку насквозь пропиталась кровью. Кожу Дэвида все еще продолжало как будто покалывать. На этот раз это был не гнев. Он чувствовал, что в глубине его сознания началось что‑то вроде перетягивания каната, и противниками были память и забвение.

В это мгновение он осознал, что где‑то в его мозгу действительно есть скрытое воспоминание. Что‑то, чего ему не хотелось вспоминать. Но теперь это что‑то неумолимо пробивалось на поверхность.

Он отступил назад, когда в кабинку вошли санитары, чтобы увезти каталку в рентгеновский кабинет. Кожу его покалывало, словно от живота к спине маршировал полк насекомых.

И тут страх – холодный и ужасающий – начал незаметно заливать его тело.

3

Рассвет только‑только подернул небо серым, когда они выходили из больницы, – Бернис по‑прежнему с ярко‑красными губами и закутанная в теплую и слишком большую дубленку.

Дядя Дэвида так и не пришел больше в сознание и лежал теперь в больничной палате. Дэвид удостоверился, что цвет лица у него здоровый, дыхание и пульс сильные и ровные. Теперь им ничего не оставалось, кроме как ждать, что природа сделает свое дело. Если повезет, через несколько часов старик очнется сам. У него, конечно, будет головная боль, как от распоследнего похмелья, но по крайней мере он будет на пути к выздоровлению.

Уже на стоянке, когда они садились в «вольво», Дэвид спросил:

– Ты не против, если, перед тем как вернуться в гостиницу, мы заедем проверить дядин дом? Я хочу убедиться, что там все заперто.

Бернис кивнула, но что‑то ее, очевидно, тревожило.

– Твой дядя словно предупреждал тебя. К чему все эти разговоры о том, что ты должен сам взять все под контроль, иначе мы все погибнем?

– А, это долгая история.