Было во всем этом что‑то завораживающее. Хотелось просто шагнуть вперед, пройти в пещеру, позволить бархатистой тьме поглотить тебя.

– Дэвид. – Голос Бернис звучал очень тихо, чуть громче шепота. – Дядя просил тебя вспомнить, что ты видел в пещере.

Дэвид безмолвно кивнул.

– Он сказал, это важно. Что когда ты был маленьким, он брал тебя с собой в пещеру и ударял по прутьям ограды железным прутом.

– Да.

– Зачем он это делал?

– Не знаю.

– Прутья клетки иногда трясут, чтобы привлечь внимание запертого в ней животного, так?

– Да. – Голос Дэвида упал до шепота. Все мускулы словно свело судорогой. Внезапно мир оказался далеко. С тем же успехом голос Бернис мог доноситься со дна глубокого колодца.

Все его внимание было приковано к пещере, уходящей в недра холма, будто артерия, что змеится внутри человека, чтобы войти в его бьющееся сердце.

– Ты помнишь, что видел тогда, Дэвид?

– Нет.

– Ты стоял здесь с дядей. Он потряс прутья клетки… звяк, звяк, звяк… Что ты тогда увидел?

Внезапно он изо всех сил вцепился в дверь, зубы у него щелкнули – это резко дернулись мускулы, заставив сомкнуться челюсти. Ощущение чего‑то, налетающего из глубин памяти. Рухнула стена – и все, что лежало за ней, хлынуло наружу.

– Дэвид. Что ты видел?

– Я видел их… – Он повернулся к Бернис. В душе у него было холодно, очень холодно. – Я видел их… они вышли из темноты.

– Их, Дэвид? Кто это был?

– Люди. – Горло у него перехватило, это тело предприняло последнюю отчаянную попытку не дать вернуться воспоминаниям. Он конвульсивно содрогнулся. – В пещере. Там были люди. Десятки людей. Я помню лица… они были белые. Белые, как кусок кости. – Он встретился взглядом с глазами Бернис – широко открытыми испуганными глазами. – И это были чудовищные монстры.

2

Леппингтон, город, а не человек, претерпевал трансформацию от ночи к дню. Уже открылись газетные киоски. Мальчишки катили по городу на велосипедах с сумками, тяжелыми от воскресных газет, в свою очередь, распухших от воскресных приложений, которые так никто и не прочтет до конца.

Бескрайние скотобойни светились над городом, их кирпичные бока еще сияли после грозы. Огромные помещения для забоя хранили безмолвие. Полы чисты, воздух тих и тяжел после дезинфекции.

Река Леппинг, вздувшаяся после дождя, шумно перекатывалась по валунам, вокруг которых вода белела от пены.

В большинстве домов шторы еще задернуты, их обитатели спят допоздна.

В доме семьи Моббери, стоящем на муниципальном участке на окраине, ненадолго проснулся отец Дианы. С мгновение он смотрит в затененный потолок, слушая, как по долине шумит легкий ветер. Диана вчера не вернулась домой. Новый дружок, думает он. Она, вероятно, сейчас опять где‑то веселится – в Уитби, или в заливе Робин Гуда, или где там еще. Хороший отец этого бы не одобрил, думается ему.

Большинство родителей строгих правил сказали бы своей взбалмошной дочери двадцати с лишним лет: мол, успокойся, выйди замуж, заведи детей. Но жизнь в Леппингтоне, как ядро, влачит за собой монотонность. Большинство молодоженов живут здесь же, в муниципальных домах, и на муниципальное же пособие по безработице. Он видел, как матери‑подростки катят коляски с детьми. Эти матери выглядели так, словно из них высосали все соки; на их лицах уже отштампованы унылые мины затюканных домохозяек, которым предстоит еще один день механического отправления все тех же обязанностей: стирка, уборка с пылесосом, глажка, смена подгузников, и так далее, и до бесконечности. Эти люди обескровлены; давая волю воображению, он представлял себе их живыми мертвецами нашего времени.