– Ну, – начал он, умышленно пытаясь придать своему голосу приземленность, – думаю, мы заслужили хороший день сна после всех этих событий.

Бернис кивнула, но лицо ее оставалось напряженным.

Он улыбнулся:

– Посмотрим, удастся ли мне разыскать Электру, чтобы рассказать, что произошло. Она, наверное, удивляется, что с нами случилось.

– Дэвид?

– Да.

– Та книга, которую ты упоминал, – история твоей семьи. Могу я взять ее ненадолго?

– Да, конечно.

– Сейчас?

– Разумеется, – улыбнулся он. – Я подсуну ее под дверь твоего номера. Не такой уж это толстый том.

Она не улыбнулась в ответ. Напротив, лицо ее стало еще более серьезным. Как будто ей предложили разрешить головоломную задачу. И как будто от правильного ответа зависит ее жизнь. Что, черт возьми, происходит в этом городке, подумал он, выбираясь из машины. Как будто эксцентричность внезапно стала заразной; все здесь, похоже, решили относиться к какому‑то обрывку семейного фольклора со смертельной серьезностью.

В сером утреннем свете ночные события и поток воспоминаний – ложных воспоминаний, поправил он себя, – казались всего лишь бессвязным и странным сном.

Так оно и есть, принялся урезонивать себя Дэвид. Синдром ложной памяти – аккуратное всеохватывающее объяснение. Обвяжи это все разумными ленточками современной науки с ровненьким двойным бантиком сверху: синдром ложной памяти. Чистой воды воображение. Какой‑то вылезший не к месту детский кошмарный сон. Ничего более.

И тем не менее, когда он следом за Бернис шел по двору к заднему входу в гостиницу, в его голове продолжали вертеться слова: чудовища пробуждаются.

4

Дэвиду хватило десяти минут, чтобы передать Бернис книгу «Род Леппингтонов: легенды и факты» у двери ее комнаты, потом он удалился в постель. Плотные шторы почти не пропускали дневной свет. Черт, немало времени прошло с тех пор, как он в последний раз не ложился всю ночь. Он все еще чувствовал себя… странно; только так и можно это назвать.

Чудовища просыпаются…

Электра оставила на кухонном столе записку, в которой просила не беспокоиться о паре из 101‑го. Но Дэвид почему‑то сомневался, что парочка, сконфуженно улыбаясь, объявилась у стойки портье; скорее это походило на мастерски выполненный маневр замалчивания происшедшего. Постскриптум в конце записки добавлял, что Электра легла спать.

И что это Бернис так заинтересовалась историей моей семьи? В какой‑то момент Дэвид заколебался, стоит ли давать ей книгу – ее напряженное поведение наводило на мысль о том, что девушка на ранней стадии развития самого настоящего синдрома навязчивой идеи.

Он повыше натянул простыню. Быть может, после нескольких часов сна после этой бурной – нет, поправил он себя, самой что ни на есть идиотской, – ночи все, что случилось с ним, перестанет казаться столь странным. Он зевнул. Дорожный будильник у кровати показывал семь семнадцать утра.

В семь восемнадцать Дэвид Леппингтон погрузился в глубокий без сновидений сон.

5

Семь девятнадцать утра. В своей квартире на первом этаже спит Электра. В своей постели, одна. Обнаженная, лежит лицом в подушку. Ворочается в тенетах сна, одеяло частично сползло, заманчиво открывая стройную спину. Иссиня‑черные волосы темной волной разметались по подушке.

Напольные часы в гостиной, подарок к свадьбе ее родителям, решительно отсчитывают секунды. Если бы Электра знала, что проседание грунта разломало гроб ее матери и что теперь в черепе и в сохранившейся по большей части грудной клетке резвятся крольчата, она, вероятно, хмыкнула бы и ничего больше. Электра знала, что настоящая жизнь пронизана, прошита нитями жутковатого. Посреди жизни мы подвластны смерти, говорила она себе по дюжине раз на дню.