– Нет! – Страуд поднял руку. – Нет. Этот – для наших друзей под землей. – Он вновь улыбнулся Максимилиану крокодильей улыбкой. – Пройдемся, приятель. И поболтаем по пути.

Страуд взял Максимилиана за руку, как берут, переходя дорогу, за руку ребенка.

– Похоже, та еще буря надвигается, как по‑твоему? – Он мягко улыбнулся. – Скажи, откуда у тебя царапина под глазом? – Он легко коснулся щеки Максимилиана, чуть ниже того места, куда пару часов назад клюнула его птица. Это вполне могло сойти за обычное проявление нежности. – М‑м, похоже, она сильно саднит. Знаешь, у меня такое чувство, что тебе не очень‑то весело было здесь расти. Думаю, здешние люди слишком долго плохо с тобой обращались. Пожалуй, мне повезло. Со мной в детстве возились и, похоже, основательно избаловали. – Он говорил легко, будто болтал с давним знакомым. – Я родился в маленьком городке в Америке. Это было одно из тех местечек, какие любят показывать по телику, хотя вы, бритты, зовете его телевизором, и по правде говоря, это расчудесное изобретение должно было бы превратить Джона Лоджи Бейрда в миллионера вроде Билла Гейтса, знаешь, владельца «Майкрософта»? «Виндоуз»? Никогда о таком не слышал? Ну и ладно, не волнуйся. В общем, я жил в доме из белых досок с верандой и креслом‑качалкой на ней, в котором сидела моя бабушка и чистила картошку. Я не слишком быстро иду, нет? Моих родителей звали Марк и Ребекка Страуд. Меня они окрестили Майком Люком – славное сочетание библейских имен, а?

Так рука об руку они шли по полутемной улице. Один – светловолосый, высокий, худой, почти гибкий и с легким, как у танцора, шагом, другой – низенький, темный и унылый, с походкой тяжелой и упорной.

Все еще говоря тем же мягким светским голосом, с той же чарующей улыбкой на губах, Майк Страуд вел Максимилиана Харта вверх на холм к усадьбе Джорджа Леппингтона. И к пещере, что теперь зияла, будто широкий и темный рот, ждущий, чтобы его накормили.

Глава 32

1

К половине девятого вечера субботы Дэвид Леппингтон вышел из квартиры Электры Чарнвуд на втором этаже «Городского герба». С ним пошел Джек Блэк. Голова гиганта – бритая, в татуировках и шрамах, будто голова Франкенштейна, – поворачивалась вправо‑влево, выслеживая любого человека (или существо), который мог бы пробраться мимо инфракрасных сенсоров сигнализации, вмонтированных в стены.

Блэк отключил сигнализацию, которая уже завела предупреждающие завывания: их обоих засекли сенсоры, стоило им войти в вестибюль.

– Я могу поехать с тобой в больницу, если хочешь. – Голос Блэка был низким и хриплым.

– Нет. Я думаю, ты будешь в большей безопасности в гостинице вместе с Электрой и Бернис.

– Но ты ведь мне все еще не доверяешь. – Это был не вопрос, а утверждение.

Дэвид остановился и внимательно вгляделся в Блэка. Его пронизало внезапное озарение:

– Ты же можешь читать мои мысли?

Блэк кивнул:

– Иногда.

– И что я сейчас думаю?

– Ты напуган до чертиков.

– Это еще мягко сказано.

– И там еще мешанина всякого.

– Например?

– Это скорее чувства, чем слова. Ты боишься за людей. За Электру, за Бернис, за старика в больнице. За жителей города.

– Есть еще что‑нибудь?

– Да.

– И что?

– Бернис. Она тебе нравится. У тебя возникает теплое чувство, когда ты думаешь о ней. А ты о ней много думаешь.

– Как по‑твоему, я ее люблю?

Блэк пожал плечами, собрав морщинами в раздумье лоб.

– Не знаю. – Он снова пожал плечами. – Просто не знаю, что такое любовь.