Не успев еще осознать, что делает, он подхватил меч за рукоять и начав проверять его вес и балансировку.

Меч словно ждал, чтобы он взял его в руки. Дэвиду показалось, что клинку место здесь: как будто он когда‑то уже владел мечом и лишь на время его лишился.

Он провел пальцами по лезвию. Слишком тупое, более чем тупое, даже огурца не разрежет.

Дэвид быстро оглядел мастерскую. В дальнем ее конце стоял электрический точильный станок, на котором дядя, очевидно, затачивал инструмент.

Кожу Дэвида еще покалывало, но он чувствовал себя на коне. Не прошло и нескольких секунд, как он включил станок. Завращался точильный камень.

С мгновение Дэвид, нахмурившись, глядел на него. Он не прикасался к подобным станкам с четырнадцати лет, с уроков труда в школе.

Усмехнувшись, он прислонил клинок к белому диску из оксидированного алюминия, а диск уже вращался со скоростью более трех тысяч оборотов в минуту. Ослепительным дождем полетели искры.

Кивнув самому себе, Дэвид улыбнулся. Возвращались школьные навыки. Он вновь прислонив клинок к точильному кругу. На пол каскадом посыпались искры; Дэвид осторожно изменил угол наклона, так чтобы край диска отшлифовал металл до тонкого, острого, как скальпель, лезвия.

Ветер фырчал в трубе, Дэвид почти зажмурил глаза – чтобы полностью сосредоточиться, а также для того, чтобы уберечься от ослепительного каскада искр, – и погрузился в работу.

3

Через несколько секунд после того, как ее вытащили из лифта в подвале гостиницы, Бернис протащили через зияющий дверной проем в туннель.

Шок подавил любые попытки кричать – после ее первого вопля полнейшего ужаса. Девушка не то что орать во все горло, дышать едва могла от страха.

Внезапно она словно лишилась ног – почувствовала, как жилистые руки сомкнулись вокруг ее ног и тела и ее горизонтально понесли – так, как носят широкий, свернутый в трубу ковер.

Тьма была абсолютной.

До Бернис доносился скрежет тяжелого дыхания. Сколько их было здесь, она не знала. Восемь? Десять? Двадцать?

Воздух туннеля холодил лицо, пальцы плотно вжимались в атлас юбки, сдавливая Бернис ноги.

В голове у нее все смешалось; за веками мельтешили искры; она хватала ртом воздух, с усилием проталкивая его потом в легкие; сердце как пойманная птица колотилось о грудную клетку.

Ребенком она смотрела старые приключенческие фильмы с погонями на автомобилях. Ее неизменно занимали сцены, в которых машина проламывает заграждение и обрушивается с края скалы в пропасть. Каких‑то несколько секунд водитель так и сидит за рулем, уставившись в лобовое стекло, в то время как машина летит вперед, потом вниз по длинной мучительной дуге.

О чем он тогда думает? – спрашивала она себя, расширив от удивления глаза и прижав руку к губам. Он знает, что машина разобьется о камни внизу, он знает, что она немедленно взорвется огненным шаром (они ведь всегда взрываются после катастрофы в кино, ведь так?). Он знает, что умрет.

Так о чем же он думает в эти несколько секунд свободного парения перед смертельным ударом?

Теперь она знает. По ней пронеслась лавина страха, подернутого огненными нитями ужаса. Она думала обо всем и обо всех. Она подумала о том, как ей вырваться из этих рук и с криком убежать в безопасное место (но эти руки как сталь, Бернис, отсюда не вырваться); она подумала о том, как эти мертвые губы прикасаются к ее шее за секунду до того, как зубы прокусят кожу; она подумала о том, как будет умирать…

О…

Она принялась корчиться и извиваться; ее внезапно обострившиеся чувства зафиксировали давление роскошных сапог из черной лакированной кожи на икры; льнущие к голеням черные чулки; шелковистую прохладу атласа и шелков о кожу на животе и спине; слабое покалывание кружева перчаток, обнимающих ее руки, запястья и локти.

И холодный воздух на обнаженной коже лица и горла – будто к ним прижимают ледяные стекла.