И вдруг она понимает.

Это уже происходило со мной раньше. Я стояла в комнате с этими людьми, в точности как сейчас. Дэвид держал в руках стальную чашу – как и сейчас. Электра протягивала чашку юному варвару. Лунный свет лился в окно. Ветер бился о стену дома; и это была ночь, когда…

Бах!

Со звуком пушечного выстрела ветер распахнул дверь. И тут же ворвался в кухню, будто огромный разъяренный дух, которого слишком долго держали в заточении. Он завыл на них. Загремел сковородами у стены; сорвал со стен пучки сушеного тимьяна. Взметнул волосы Электры. Ударил Бернис в лицо, будто с маху дал ей пощечину. Потом поймал красные салфетки, сложенные на рабочем столе.

И тут же кухня заполнилась клочьями красного, которые, казалось, зависли в воздухе, будто капли крови в воде.

В это мгновение никто не шевельнулся. Будто сама судьба заставила застыть всех четверых, чтобы память об этой сцене закрепилась у них в мозгу.

Да. Это уже однажды случилось, со внезапной звенящей ясностью подумала Бернис. И мы четверо уже были раньше вместе. Теперь мы воссоединились.

Дэвид Леппингтон схватил наружную дверь и с силой хлопнул ею о дверную раму, изгоняя вихрь на улицу.

В кухне внезапно стало тихо. Кроваво‑красными снежинками салфетки плавно осели на пол.

Тишина казалась безмерной.

Глава 9

Одиннадцать вечера. Бернис открыла дверь шкафа в своем номере. Она уже переоделась в пижаму и решительно настроилась как можно скорее укрыться в теплой постели. Дверь она уже забаррикадировала, подтащив к ней бюро.

За окном ветер стонал меж башен гостиницы; он тряс оконные рамы, и Бернис чувствовала ледяные порывы сквозняка из‑под двери.

Быстрым движением она вытащила чемодан с посеребренными застежками.

О боже, я теперь действительно как алкоголик, который лихорадочно ищет бутылку водки в укромном месте, нацелившись на первый глоток спиртного.

Но не водка – видеопленка была ее пороком. Она жаждала увидеть вступительные кадры с Майком Страудом в очках и в белом льняном костюме. Огонь полыхал в ее сердце – и только это видео способно его затушить. Это жалкое, дурацкое, гнусное видео. Она знала, что оно превратилось в наркотик. Откуда ей знать почему. Ей надо его смотреть. Ей надо выглядывать поверх одеял из хрупкой безопасности кровати и смотреть, что происходит с Майком; как он открывает дверь – дверь в мою комнату номер 406 – и как что‑то, потянувшись из темноты коридора, вырывает его из комнаты с такой силой, что очки слетают у него с носа.

Теперь, сильнее чем когда‑либо, ей нужно было знать, что случилось с героем видеозаписи. Где он? Жив ли он? Мертв?

Может, эти чудные светлые волосы стали зелеными ото мха и в них ползают гадкие твари? Может, он лежит, давно уже холодный, в каком‑нибудь закоулке подвала прямо у нес под ногами?

Она включила телевизор. Приглушила звук.

Ах, всегда такая тактичная, Бернис, уколола она саму себя, и когда ты перестанешь пасовать перед людьми? Тебе надо было сказать Электре, что она накличет кошмар, беду, дав место кладовщика этому громиле Блэку.

Она вставила кассету в плейер, вздрогнув, когда пленка, вырванная из ее рук жадным механизмом, исчезла в его утробе.

Гостиница, и плейер, и Электра, и Джек Блэк – все они в сговоре; все они строят планы, как расправиться с тобой, Бернис. Они хотят посмотреть, как ты страдаешь.

Перестань, приказала она самой себе, обрубая параноидальный ход мысли. Это тебя разъедает болезненное увлечение этой пленкой.

Уничтожь пленку. Забудь о ней.

Проще сказать, чем сделать.

Теперь она у нее в крови.

Она нажала на кнопку перемотки и забралась в кровать. Двигалась она быстро, будто толкнула спящую – и возможно, свирепую – собаку. Она тебя не укусит, попыталась успокоить она себя.

Не верь этому, Бернис.