— Морган где-то здесь?

— Нет, — разочарованно ответила первая красавица, — он извиняется перед вами за свое отсутствие.

— Жаль, — коротко обронил Лайонел, кивнул Георгию и уже хотел двинуться дальше, когда его взгляд остановился на Вильяме, затем переместился на скульптуру плачущего ребенка и обратно.

Решение Лайонел принял за какую-то долю секунды и жестом пригласил брата следовать за собой, а Кате сказал:

— У Джонсона будет разрыв сердца, если ты не поболтаешь с ним немного.

Девушка улыбнулась и, поманив за собой чертенка, устремилась к бассейну, где стояли Бриан с Анчиком.

Анжелика осталась на месте, с приклеенной к лицу очаровательной улыбкой и немой грустью в черных, бездонных, точно пропасть, глазах.

Вильям шел рядом с Лайонелом по мраморной дорожке, боясь нарушить молчание. Слова сейчас могли либо все окончательно разрушить, уничтожить последнюю надежду, либо исправить, подарив новую.

Брат остановился в сквозной мраморной беседке и выжидающе приподнял одну бровь, тем самым предлагая начинать нелегкий разговор.

— Ты, наверно, знаешь, что я хочу сказать, — нерешительно произнес Вильям.

Лайонел привалился к колонне.

— Честно? Нет, я не знаю, о чем мне может сказать тот, кого три месяца назад я попытался убить. Я всегда полагал, покушение на жизнь, это — если не повод для обиды, то хотя бы возможность раз и навсегда поставить точку.

— Я хотел сказать, что понимаю твой поступок.

— Да ну! — картинно изумился брат. — Боюсь, ты заблуждаешься. Если бы ты действительно понял, никогда бы не воспринял его как приглашение поговорить по душам. Я дал тебе то, чего ты долгие годы искал — причину, по который ты можешь не разговаривать со мной до конца своих дней. Чего еще, Вильям?

— А если я вовсе этого не хочу?

Лайонел смерил его безразличным взглядом.

— Мы не станем выяснять, чего ты хочешь. У нас было несколько долгих столетий разобраться в этом. Но разные увлечения, разные вкусы, разные желания, разные мы — и мне давно следовало тебя отпустить. Верно говорит та девчонка — внучка Венедикта — судьбу не изменить и по-дружески не уговорить. Огромной самонадеянностью с моей стороны было думать, что если мы не поняли друг друга в той жизни, в этой будет иначе.

— Ты-то меня всегда понимал, Лайонел, я не осознавал этого, но теперь… — Вильям запнулся, — теперь все по-другому.

Брат усмехнулся.

— В тебе ничего не изменилось, ты просто слишком восприимчив к переменам. Земля чуть покачнулась, перевернула твои ценности и убеждения, но как только вибрация после маленького землетрясения пройдет, они встанут на место. Здравствуй, нимб, где мои крылья?!

— Все не так, — возразил Вильям. — Я не ценил твоего отношения, потому что с самого моего рождения ты всегда был рядом, готовый в любой момент подать мне руку, если я соберусь оступиться.

Лайонел сложил руки на груди.

— Прости, что я устал раньше, чем на тебя нашло озарение. Да и попытка уберечь кого-то от ошибок, по сути, и есть главная ошибка. Моя.

Вильям отвел взгляд от его холодного, ничего не выражающего лица.

— Я не ищу себе оправдания, но… Как солнце для меня желтого цвета и я не могу представить себе иного, так и твое отношение ко мне — другого я не знал. Невозможно понять: желтое солнце — идеальный вариант, если для сравнения не посмотреть на синее солнце или зеленое. Трудно ценить его свет и тепло, зная, что лучи обжигают и причиняют боль. Непросто любить его таким и не пытаться переделать.