К тому времени, когда ей показали красивую, небольшую семейную церковь позади основного здания, «где заключаются наши браки и крестят наших bambinos, детей», — как, хитро подмигнув, сообщила ей nonna, Стефани с трудом сдерживалась от негодования к себе. Она узнала, что во всем мире много церквей, украшением которых являются алтари и статуи из мрамора, добытого в каменоломне де Лука в Карраре. Но молодая женщина была уверена, что ни в одной из них нет таких изысканно выполненных алтаря и трогательно безмятежной фигуры Девы Марии с младенцем Иисусом на руках, которые украшали церковь виллы «Валенти».

Их с Матео жизни могли бы сложиться совсем по-другому, если бы они были более откровенны друг с другом; если бы Матео признал, что она ему не безразлична, то Стефани рассказала бы ему о своей беременности. Тогда Саймон принадлежал бы этой сплоченной, любящей семье, а не такой разобщенной, как ее собственная. Не было бы неудачного брака с Чарльзом, обмана и стыда. Даже в девятнадцать лет, будучи покорной и послушной дочерью, она нашла бы в себе силы противостоять властному отцу, если бы рядом был Матео; смогла бы не реагировать на язвительное презрение Виктора и оказать более твердую поддержку своей исстрадавшейся матери; причинила бы меньше беспокойства дедушке и бабушке, потому что они всегда знали, что их внучка несчастна.

Вместо этого Стефани поддалась давлению и предрассудкам, и теперь перед нею стояла тяжелейшая задача открыто признать, как сильно она виновата перед Матео, его семьей, да и самим Саймоном. Они пропустили его детство — первую улыбку, первый зуб, первые шаги. Не видели, как он впервые вышел на сцену в пасхальной пьесе; не слышали его первого выступления как пианиста, когда ему так понравились аплодисменты, что он еще трижды сыграл «Звон колокольчиков», и только учителю удалось его остановить.

Эти замечательные люди ничего не знали о Саймоне, и в этом была виновата только она одна.

— У тебя грустный вид, cara, — заметила мать Матео, отводя ее в сторонку во время коктейля в субботу вечером. Она указала головой на толпу родственников, которые шумно разговаривали на террасе. — Наверное, нас слишком много, чтобы сразу всех запомнить, не так ли?

Стефани вздохнула. Ей было бы легче, если бы все эти люди не обратили на нее ни малейшего внимания. Но они открыто и добросердечно ее приветствовали, и их теплое отношение только усиливало ее душевную муку. Бремя вины давило на Стефани непосильной тяжестью.

— Я думала о сыне, — тихо ответила она.

— О Саймоне? Матео очень тепло отзывался о нем. Ты скучаешь по своему маленькому мальчику?

— Ах, синьора де Лука! Если бы только это. — Стефани с трудом проглотила ком в горле.

— Ты беспокоишься, что, если ты сохранишь отношения с Матео, он может быть против? — Мать Матео нежно взяла ее за руку. — Не беспокойся, Стефани. Матео будет хорошим отцом твоему мальчику, и мы примем его со всей душой, как приняли тебя.

— Боюсь, вы бы не испытывали таких чувств, если бы знали… — голос предательски дрогнул.

— Что знала, сага mia, дорогая моя?

— О Саймоне, вернее, о том, кто на самом деле его отец! — воскликнула Стефани, не в силах больше скрывать свою тайну.

Мать Матео удостоверилась, что гости прекрасно обходятся без нее, и быстро увела Стефани в библиотеку. Оказавшись с ней наедине, она усадила молодую женщину в кресло, налила ей немного бренди из графина, подождала, пока та его выпьет, и только потом спросила:

— Стало быть, Саймон не является сыном вашего покойного мужа?

Густо покраснев от стыда, Стефани опустила глаза и отрицательно покачала головой.