Камера была пустая – ни лежанки, ни даже параши в углу – просто ведро, выносить которые все эти три дня, что он провел здесь не считали нужным. Нестерпимо смердело, но сделать с этим что-то было невозможно. Даже Зуб скривился, заведя его обратно и мощным толчком кинув на пол, где валялись грязные обноски чего-то вроде телогрейки без пуговиц и левого рукава:

– Ты ж Ватник? Вот тебе одёжка подходящая, грейся! Ватник с ватником – братья навек.

Он мерзко похихикал, собираясь уже уходить, когда Дмитрий спросил:

– Слушай, Зуб, вопрос есть. Без подначки, правда, интересно: что у тебя с головой, шрамы вот эти вот? В аварию попал?

– Тебе-то зачем? – прищурился Зуб, но видно было, что внимание лично к нему приятно. Не в избытке, видимо, внимания-то от окружающих.

– Да просто интересно. Реально.

Здоровяк помялся, пытаясь найти подвох, но не обнаружил и ответил:

– Да не, не авария. Хотя и так можно сказать. Мне было лет четырнадцать, я с велика упал неудачно. Прикинь, головой об асфальт треснулся, там яма была, я и въехал. И сознание потерял. Потом встал, на переднем колесе «восьмёрка», кривое всё, повел домой. Иду, кровища капает, а сам смеюсь. Мать-покойница первым делом зелёнкой вымазала, потом выпорола за велик – дорого чинить, а у нас денег хер было.

– И чего, так сильно разбил? – говорить Дмитрию было трудно, но он продолжал. Почему-то это было важно: понять этого заросшего шерстью садиста, с помятой головой и детским плаксивым лицом. – Вон шрамы какие.

– Разбил? Не, не сильно. Шишка там, лоб стесал чуток. Фигня. А потом голова болеть начала, сперва по ночам, потом всё время. Мать меня к врачам, они в трубу какую-то засунули, говорят – опухоль. Резать надо.

Зуб начал раскачиваться, стоя на месте. Едва заметно, как будто дул сильный ветер сразу со всех сторон и его немного шатало, то вперёд, то назад.

– Одна операция. Две. После третьей, – а башка вся в бинтах, – начала чертовщина сниться. Пауки, Ватник, прикинь? Пауки! Жирные такие, волосатые, чёрные, с собаку размером. И бегают вокруг, на меня лезут. А сами горячие! Протянут лапу свою, щупальце, ткнут – у меня ожог прямо. Больно было. Страшно было…

Зуб взвыл и начал бегать вокруг Дмитрия, сперва просто кричал что-то невнятное, потом начал пинать. И не встанешь, не ответишь – руки за спиной связаны, а ноги скованы наручниками. Где упал, там и лежи. Только подбородок к груди прижал, чтобы этот псих лицо не разбил в мясо.

– Зачем ты спросил? Зачем? Зачем?! – орал Зуб, норовя пнуть побольнее, попасть в ненавистное лицо. – Убью! Убью, вражина!

Потом отскочил к стене, едва не перевернув ведро, завыл и начал расстегивать непослушными руками ширинку. Дмитрий смотрел на него с ужасом. До этого было противно, больно, но не страшно.

Страшно стало сейчас.

Зуб вытащил член, потряс им и начал мочиться во все стороны. Фонтаном. Распылителем. Завоняло ещё сильнее: то ли он мылся раз в году, то ли что-то с почками. При этом палач совершенно безумно выл, закрыв глаза, как спятивший прочно и навсегда волк.

Из коридора заглянул охранник, привлечённый необычными даже для здешних мест звуками. Чуть позже подошёл Алексеев, вывел безучастного теперь ко всему, сгорбившегося Зуба за плечи из камеры. Остановился на пороге, понюхал воздух и сквозь зубы сказал:

– Вонючие нынче ватники. Судьба у вас всех такая.

Дождавшись лязга замка, Дмитрий перекатился в угол камеры, подальше от ведра и застывавших на полу, стенах и даже вон на потолке капель тёмной, почти кровавой мочи. Будущее и так не представлялось светлым, а с такими сотрудниками СБ и вовсе.