Романенко сразу проигнорировал человека Горского. Это означало, что Горскому не нужно знать о текущем положении дел. А из этого следовало, что полковник сильно рисковал в случае провала и действительно был лишь винтиком. Он подчинялся приказам Горского и полностью находился в его власти.

Нельзя допустить, чтобы с девушкой что-то случилось. В течение трех месяцев «хранения на складе» за подопечную отвечал Тороп, а значит, Романенко. Над головой последнего висел дамоклов меч. Отчаянные ребята из русской мафии укокошат собственную мать или дочь за пачку рублей, то есть даром.

Тороп почувствовал ком в горле.

Все это означало, что меч висит и над его головой.

15

«В действие вступили элементы новой смеси — нового нарратива», — подумала Джо-Джейн.

Это было видно так же отчетливо, как древние следы забытой цивилизации сквозь прозрачные воды лагуны. Речь шла не о простой перегруппировке объектов, а о каком-то биологическом процессе, о взаимном вскармливании и переваривании пищи, о всех стадиях размножения в чистом виде. Подобно мутации генетического кода, при которой самое незначительное изменение в последовательности звеньев отдельной цепочки ДНК может иметь катастрофические последствия для определенного органа или организма в целом, присутствие машины в перипетиях миропостижения Мари Зорн, мощная связь с квантовой аурой молодой женщины, вовлечение в континуум, который они однажды сформировали сообща, привели к возникновению серии новых, непредсказуемых феноменов. Это в ближайшее время выразится в расширении масштабов основного процесса.

Потребность бионического мозга машины в знаниях вышла за очерченные ранее пределы. Подобно вампиру, алчущему чистой крови, подобно лимфоциту, преследующему чужеродную клетку, он прочесывал сферу реальности, формирующуюся посреди бешеного хаоса — мира людей и их творений. Он выверял ее с точностью конструктивиста, обнаруживая новые машины, находящиеся в стадии зарождения, бесконечные перестановки генов, оргию космических масштабов с бесчисленным множеством порнографических сцен, вирусную культуру, каждый элемент которой сотрясался от неистового голода, колонию организмов-механизмов, отличающуюся бурным, тошнотворным изобилием особей.

И дело было не только в Мари Зорн, запертой в границах города — мегаполиса на североамериканском континенте, где она вопреки всем прогнозам снова возникла из небытия — нестабильным, призрачным эхо-сигналом на радиолокаторе. Нет, неожиданно — в силу самого сближения, пространственной связи между машиной и человеком — перемещения Мари стали совершенно непредсказуемыми, как и любое явление, описываемое языком квантовой физики. Казалось, Мари Зорн отныне движется вместе с самим течением жизни. Она была всеми зарницами, всеми всплесками потока и больше не имела ни индивидуальности, ни четкой, стабильной, прочной, узнаваемой формы. Она казалась замыслом, едва обретшим индивидуальность, огромным текстом, находящимся в первоначальном, зыбком состоянии, изменчивым творением разума. Но та музыка, тот чистый экстаз мелодии и ритма, который порождала Мари Зорн, был чудесен и узнаваем среди триллионов вибраций, различаемых нейроконтурами искусственного интеллекта машины.

Такое количество новых реальностей влекло за собой целый взрыв возможностей. И здесь, в бесконечном поступательном слиянии механического и биологического, именно с Мари Зорн, судя по всему, было связано четкое проявление условий некоего катаклизма.

Орган видеовосприятия машины смотрел на монитор, перед которым сидел человек с татуировками на гладковыбритой голове. Мужчину звали Вакс. Джо-Джейн вышла из познавательного транса и уставилась на человека с поистине механическим вниманием.

Вакс выглядел озабоченным и мрачно смотрел на экран. Лучи света проецировали лазерные пиктограммы на его поблескивающую лысину, где проступало синее изображение популярного в прошлом веке электронного устройства.