— Да я уже догадался.

Только когда доктор ушел, я осмотрелся: ну и кухонька!.. Ни на одной рекламной картинке не видел такого изыска. В светло-коричневом стиле, все деревянное, но дерево у них получилось какое-то уютно-домашнее, в тоже время строгое и отдающее аристократизмом.

Все-таки жаль, что у меня не осталось ни копейки, я бы поставил у себя такой же стол, с такими же стульями.

Хорошо, чтобы «Дженерал-электрик» этот затрясло бы сейчас, чтобы без мучений догадаться, где проблема. А так придется проверять все, от начала до конца.

Я открыл дверцы, заглянул в сверкающее стеклянное нутро, заставленное разными пакетиками, судочками, упаковками, — и принялся выгружать все это на стол.

Все-таки здесь кто-то живет или жил совсем недавно, раз он битком набит всякой всячиной.

Умеют же некоторые устраиваться, вернее, — устраивать свою жизнь.

Зависти не было. Существует некая верхняя планка, до которой кому-нибудь можно завидовать, — потом завидовать уже бессмысленно. Потому что разница становится настолько разительной, что переходит в иное качество, — недостижимое ни при каких обстоятельствах… Тогда можно только в восхищении взирать и преклоняться. Перед людьми, перешедшими в разряд полубогов.

Вот я взирал и преклонялся. Имея все время в виду, что уеду из этого благословенного места с полулитровой бутылкой чистого медицинского спирта и на тысячу пятьсот рублей богаче.

— Мне сказали, что пришли чинить мой холодильник. Я решила посмотреть, как это бывает, когда чинят холодильник. Вы не будете против?..

Голос достался моей спине, — та вздрогнула от испуга.

Ей померещился разделочный нож, занесенный над моей головой.

Я, с какими-то банками в руках, которые выставлял на стол, и которыми, в случае чего, можно было защищаться, обернулся на этот голос.

В широком дверном проеме, похожем на триумфальную арку, стояло неземное существо.

Это была девушка, одетая в легкое светло-синее платье, которое струилось по ее стройной фигуре, и создавало эффект летнего, выгоревшего на солнце голубого неба. На ней были туфли на очень высоком каблуке, — странно, как я не расслышал звука ее шагов, — и они очень удачно подчеркивали совершенство ее ног… Черные ее волосы, были отброшены назад, сзади как-то стянуты, а на меня смотрели огромные черные глаза. Такие огромные и такие черные, какие никогда не бывают у нормальных людей.

От этого взгляда мне тут же расхотелось кинуть в нее банкой, а потом — второй. Черт с ней, пусть мочит своим разделочным ножом. Может быть, выживу и на этот раз.

Только шрам, — чудовищно уродливый розовый шрам на горле, которого она не стыдилась, ни чем не прикрывала, был не к месту. Его хотелось не замечать, но он так бросался в глаза…

Может быть, человек живет из-за красоты. Может быть, вообще смысл человеческого существования заключается в прикосновении к нему прекрасного.

Поскольку эти мгновенья, — прикосновения к человеку прекрасного, — всегда остаются лучшими мгновеньями в жизни… Если наступает время подводить итоги, то наверное, вспомнится не то, как тебе били морду, и не то, как не возвращали долги, а именно это — неожиданная встреча с красотой.

Пусть с сумасшедшей красотой, пусть, — от этого она кажется еще загадочней, еще сложней и еще недоступней.

Хоть будет потом, как-нибудь, — о чем жалеть… Может быть это — дорога к человеку, узкая тропинка, которой нет ни конца, ни края… Не знаю, что это за тропинка, но тот момент, когда я разогнулся и обернулся на голос, — тот момент сделал со мной то, чего не сделала вся предыдущая жизнь… Он наполнил меня смыслом.

— Так это ты — холодильных дел мастер? — спросила она.