– А всем нам известно, насколько опасны такие заключения, – сказал Шевертс. – Как я сказал, никто из нас не является тем, кем себя считает. – Он крутанулся на вертящемся стуле и снова посмотрел на изображение мумифицированной женщины. – Ну, какие бы дебаты ни велись вокруг этого, Красавица Лулан и «черченский человек» теперь часть нашего мира, нашего времени. И они находятся тут, чтобы поведать нам об их прошлой жизни. Как и мумия в Хафенсити, которой тоже есть что сообщить о более близких к нам временах. – Шевертс указал на фотографию трехтысячелетнего мужчины в руках Фабеля. – Несмотря на колоссальный временной разрыв между ними, разница в сохранности нынешней мумии и «черченского человека» невелика. Не раскопай мы его, «человек из Хафенсити» мог преспокойно пролежать три тысячи лет и ничуть не измениться. Выглядел бы точно так же… Конечно, мы используем для датировки современные технологии, чтобы примерно установить время, но в целом куда чаще полагаемся на найденные артефакты и почву вокруг останков для точной датировки. И это возвращает нас к нашей мумии двадцатого века.

Шевертс залез в ящик стола и достал запечатанный пластиковый пакет. В нем лежал маленький черный бумажник и что то вроде темно коричневой карточки.

Фабель взял пакет и открыл. Карта была сложена в маленький буклет. На ней был изображен орел со свастикой. Эмблема нацистского режима.

– Его удостоверение личности, – пояснил Шевертс. – Теперь у вас есть имя покойника.

Удостоверение на ощупь было ветхим и шершавым. И почти целиком однородного коричневого цвета, включая фотографию. Однако Фабель смог рассмотреть серьезное лицо юноши. Явно подросток, но уже начали проявляться черты взрослого мужчины. Фабель удивился, что сразу узнал в нем того покойника у реки.

Курт. Лицо, на которое смотрел сейчас Фабель, лицо, которое он видел тогда на раскопках в Хафенсити, принадлежало Курту Хейманну, родившемуся в феврале 1927 года, проживавшему в Хаммербруке, Гамбург. Фабель снова перечитал данные. Сейчас этому парню было бы семьдесят восемь. Фабель обнаружил, что этот факт как то не укладывается у него в голове. Для Курта Хейманна, шестнадцати лет от роду, время просто остановилось в 1943 году. Он был обречен на вечную юность. Фабель осмотрел кожаный бумажник. Бумажник тоже потерял всякую гибкость и на ощупь был заскорузлым. Внутри лежали остатки нескольких рейхсмарок и фотография светловолосой девочки. Сначала Фабель подумал, что это возлюбленная Хейманна, но, присмотревшись, заметил фамильное сходство с парнем. Сестра скорее всего.

Фабель поблагодарил Шевертса и, поднявшись, протянул археологу снимок «черченского человека». Когда Шевертс открыл папку, чтобы убрать картинку, внимание Фабеля привлекло другое изображение.

– А вот этот парень мне знаком, – улыбнулся он. – Персонаж из Восточной Фризии, как и я. Можно?

Фабель взял снимок. В отличие от предыдущих мумий лицо этой практически превратилось в скелет, и лишь кое где на лишенных плоти костях остались кусочки коричневой дубленой кожи. А удивительным в этой мумии было то, что роскошная грива волос и борода сохранились в абсолютной целости. И именно из за волос ему и дали соответствующее прозвище. Потому что хоть за этой мумией и закрепилось название фризской деревни, возле которой ее нашли, именно удивительно яркий рыжий цвет волос поразил воображение как археологов, так и публики.

– Ну да, – кивнул Шевертс. – Знаменитый Рыжий Франц. Или, более официально, человек из Ной Верзена. Он великолепен, правда? Из ваших краев, говорите?

– Почти. Я из более северной Восточной Фризии.