Внезапно в шуме записывающих устройств появилась новая составляющая – звук рвущейся в клочки бумаги. – Нет, нет, нет! – Карло перебрался под клетку и проник в тускло освещенный люк, предназначенный для доступа к оборудованию. Когда он приблизился к проблемной машине, звук разрыва сменился ритмичными хлопками; лента окончательно оторвалась, и свободный конец, выступавший из ведомой катушки, хлестал по корпусу устройства. Остановив двигатель, Карло быстро извлек обе катушки, но ему потребовалось еще несколько махов, чтобы вытащить все обрывки из лентопротяжного механизма, загрузить новую ленту и перезапустить машину.

Когда Карло выбрался из люка и принялся карабкаться к наблюдательному посту, он увидел, что Зосимо отделился от своей ко и вернулся на ветку, которая нависала над постаментом. Зосима уже утратила конечности, и Карло с волнением наблюдал, как ее анатомия начинает претерпевать изменения, которых нельзя было достичь никаким усилием воли. Выступы ее тимпана погрузились в мембрану, после чего эта удивительная структура слилась с верхней частью груди, поглощенная с той же легкостью, как наскоро отращенная рука. Темные губы уже выглядели необычайно плоскими, и ее закрытый рот, утратив привычный контраст с кожей лица, постепенно пропал из вида. Последними исчезли веки, бледные разрезные овалы, повернутые и вытянутые по вертикали; искаженные, как следы едва заметных ран, на фоне начавшейся трансформации головы. Как будто незримый скульптор, изваявший это тело из смолы много лет назад, вернулся, чтобы провести пальцами по остаткам загубленного лица, прежде чем сжать всю фигуру, превратив ее в однородный комок – теперь это был всего лишь материал, готовый к повторному применению.

Зосимо протяжно и жалобно зарокотал. Подняв на него глаза, Карло изо всех сил старался сохранить беспристрастность, но затем от горя все тело древесника охватила дрожь. Природа подкупала обоих участников этой метаморфозы, наделяя процесс ни с чем не сравнимым чувством удовольствия, но, если полевка могла без особых проблем перейти от чистого наслаждения, вызванного инициацией деления, к непреодолимым обязательствам заботы о потомстве, то этот древесник вполне осознавал свою потерю. Только что прямо у него на глазах исчез компаньон, который любил и защищал его всю свою жизнь. Что еще он мог испытывать, если не скорбь?

Карло отвел взгляд и попытался взять себя в руки. Как он представлял себе те чувства, которые ему придется испытать, когда он вместе с Карлой, наконец, положит конец ее существованию? Удалось ли ему хоть раз на полном серьезе убедить себя в том, что он сможет перенести все это, впав в оцепенение, что биологический императив избавит его от боли, и что на нем не скажется тяжесть содеянного? Все до единого мужчины потчевали своих детей ложью в утешение, но если своего отца, избавившего маленького сына от горькой правды, он еще мог простить, то закрыть глаза на трусость, которую он испытывал все это время, Карло был не в состоянии. Все его образование, все его эксперименты над животными помогли лишь похоронить правду под целой горой фактов. Он был вынужден смириться с тем, что важнейшая цель его жизни, та единственная роль, которая сделает его бытие завершенным, никогда не была справедливой, никогда не была приемлемой и никогда не заслуживала прощения. Сколько бы они ни ждали, какие бы планы ни строили, с какой бы готовностью ни решились сделать последний шаг – все это не будет иметь никакого значения. В конечном счете он будет в полном смысле осознавать свой поступок, и только дети смогут спасти его от потери рассудка.

Да и то лишь при условии, что их родится ровно столько, сколько нужно.

Карло поднял глаза. Приютившись на ветке, Зосимо раскачивался из стороны в сторону, обхватив голову верхней парой рук. Он затих, но теперь в ответ звучал истошный вопль Бенигно и Бенигны. Однако, несмотря на все мучения, которые пришлось испытать древесникам, у самого Карло, наконец, появился повод для радости.