– Намочи полотенце под холодной водой и разотри мне голову.

– Твое полотенце страшно взять в руки.

– Плевать. Давай пошевеливайся.

Адамберг повиновался и изо всех сил, словно лошадь драил, растер ему голову мокрым полотенцем. У Ромена даже лицо побагровело.

– Ну что, лучше?

– Сойдет. Налей мне остатки кофе. И передай тот снимок.

– Какой?

– Первой женщины, Элизабет Шатель. Возьми у меня на столе лупу.

Адамберг положил перед Роменом лупу и жуткий снимок.

– Вот, – сказал тот, указывая на правый висок Элизабет. – Ей отрезали несколько прядей.

– Ты уверен?

– На все сто.

– «Живая сила дев», – повторил Адамберг, вглядываясь в фотографию. – Эта психопатка убила их, чтобы отрезать прядь волос.

– Которым удалось устоять перед лицом смерти. С правого виска, посмотри. Ты текст помнишь?

– «…с живой силой дев, одесную извлеченной, трижды приготовленных в равном количестве».

‑ Одесную – справа. Потому что слева, ошую, – мрак, тьма. А справа – свет. Правая рука правит жизнью. Догоняешь, старик?

Адамберг молча кивнул.

– Ариана упоминала а волосах, – сказал он.

– Говорят, она тебе нравится.

– Кто тебе сказал?

– Твоя лейтенантша.

– Почему Ариана не заметила отрезанных волос?

Ромен довольно усмехнулся:

– Потому что заметить это мог только я. Ариана – чемпионка, но ее отец не был парикмахером. А мой был. Я умею отличать свежесрезанные пряди. Кончики выглядят по‑другому, они четкие, прямые и не секутся. Не видишь? Вот тут.

– Нет.

– Потому что твой отец не был парикмахером.

– Нет.

– У Арианы есть еще одно извинение. Насколько я понимаю, Элизабет Шатель не особенно следила за своей внешностью. Я не ошибаюсь?

– Нет, она не красилась и не носила украшений.

– И у нее не было парикмахера. Она сама себя стригла как бог на душу положит. Когда волосы падали ей на глаза, она брала ножницы, раз – и готово. Получается нечто весьма сумбурное, видишь? Длинные, короткие и средние пряди вперемешку. Ариана просто не могла вычленить в этом творческом беспорядке волосы, срезанные недавно.

– Мы работали в свете прожекторов.

– Тем более. А на Паскалине вообще ничего не видно.

– Ты все это рассказал Ретанкур в пятницу?

– Конечно.

– И что она ответила?

– Ничего. Задумалась, совсем как ты. Вряд ли это что‑то изменит.

– Зато теперь мы знаем, почему она раскапывает могилы. И почему ей надо убить третью девственницу.

– И ты в это веришь?

– Да. «Трижды». Это число женщин.

– Возможно. А ты нашел третью?

– Нет.

– Тогда ищи женщину с красивыми волосами. У Элизабет и Паскалины волосы были отменного качества. Проводи меня до постели, старик. Я больше не могу.

– Извини, – сказал Адамберг, быстро вставая.

– Ничего страшного. Но раз уж ты копаешься в старинных снадобьях, поищи мне что‑нибудь от прострации.

– Обещаю, – сказал Адамберг, провожая Ромена в спальню.

Ромен обернулся, заинтригованный тоном Адамберга:

– Ты серьезно?

– Да, можешь на меня положиться.

XLV

Исчезновение Ретанкур, ночной кофе у Ромена, нежное слияние Камиллы и Вейренка, живая сила дев и свирепая морда Ролана не давали Адамбергу спать.