– Я расскажу тебе одну историю, сын мой, – сказал Адамберг в темноту. – Тоже про горы, но без opus spicatum. Надоели нам эти стенки хуже горькой редьки. Я расскажу тебе сказку про горного козла, который познакомился с другим козлом. Имей в виду, что козлы не любят, когда к ним приходят их братья по крови Они любят других зверей – зайцев, птиц, медведей, сусликов, кабанов – кого угодно, только не себе подобных. Потому что пришлые козлики хотят отнять у них землю и жену. И бодаются огромными рогами.

Тома пошевелился, как будто вник во всю сложность ситуации, и Адамберг сжал в руке его кулачки.

– Не беспокойся, все кончится миром. Но сегодня меня чуть было не забодали. Тогда я боднул в ответ, и рыжий козлик убежал. Ты тоже научишься бодаться, когда вырастешь. Горы тебе помогут. Не знаю, хорошо это или плохо. Но это твои горы, что ж теперь делать. В один прекрасный день рыжий вернется и снова нападет на меня. Мне кажется, он в ярости.

Сказка усыпила Адамберга раньше, чем ребенка. Прошло полночи, а они так и лежали, не шелохнувшись. Внезапно Адамберг открыл глаза и протянул руку к телефону. Ее номер он знал наизусть.

– Ретанкур? Вы в постели или в Монруже?

– А вы как думаете?

– В Монруже, месите грязь на стройке.

– На пустыре.

– А остальные?

– Кто где. Ищем, подбираем.

– Общий сбор, лейтенант. Вы где?

– У дома 123 по проспекту Жан‑Жорес.

– Никуда не уходите. Я еду.

Адамберг потихоньку встал, надел брюки, пиджак, повесил ребенка на живот. Пока он будет держать одну руку на его голове, а другую – на попке, Тома не проснется, можно даже не волноваться. И пока Камилла не узнает, что промозглой ночью он повез сына в Монруж погулять в дурной компании легавых, все будет замечательно.

– Ты‑то уж меня не продашь, а, Том? – прошептал он, укутывая его в одеяло. – Не говори ей, что мы отправились в ночной поход. У меня нет выбора, у нас остался всего один день. Пошли, зайка, спи спокойно.

Через двадцать пять минут Адамберг вышел из такси на проспекте Жан‑Жорес. Подчиненные уже ждали его, сбившись в тесную кучку на тротуаре.

– Ты с ума сошел – ребенка притащил, – сказала Ретанкур, подойдя к машине.

Иногда, и во многом благодаря слиянию тел, которому они были обязаны жизнью, комиссар и лейтенант резко переключали тональность своих отношений, словно поезда, меняющие пути, и переходили на «ты», ощущая почти интимную близость до гроба. Они знали, что склеены намертво. Нерушимая любовь – из тех, что остается навеки платонической.

– Не беспокойся, Виолетта, он спит сном праведника. Если ты не выдашь меня Данглару, который выдаст меня Камилле, все будет отлично. Что тут делает Новичок?

– Он вместо Жюстена.

– Сколько у вас машин?

– Две.

– Бери одну, я поведу вторую. Встретимся перед главным входом на кладбище.

– Зачем? – спросил Эсталер.

Адамберг легко потрепал его по щеке:

– Ваши камешки оттуда, бригадир. Помните, что так развеселило Диалу и Пайку?

– А их что‑то развеселило?

– Да.

– Они все шутили про сломанную плиту, – вспомнил Вуазне.

– Да, и очень смеялись. Только горячий ужин был явно ни при чем.

– Надгробная плита, – внезапно сообразил Гардон.