– Я же велел вам надеть респираторы, – сказал Адамберг.

– Зажги прожектора, Жан‑Батист, – распорядилась Ариана, – и спусти мне сюда фонарь. На первый взгляд тут все на месте, как и в случае с Элизабет Шатель. Такое впечатление, что гробы открывали из простого любопытства.

– Может быть, это поклонник Мопассана, – прошептал Данглар: прижав к лицу респиратор, он изо всех сил старался не отходить слишком далеко.

– То есть, капитан? – спросил Адамберг.

– Мопассан описал человека, который неотвязно думает об умершей возлюбленной и сходит с ума оттого, что никогда уже не увидит милые сердцу черты. Решив посмотреть на них в последний раз, он, разрыв ее могилу, добирается до любимого лица. Но она уже не похожа на ту, что так восхищала его. И все же он сжимает в объятиях гниющий труп, и с тех пор его преследует не аромат воспоминаний, а запах ее смерти.

– Здорово, – сказал Адамберг. – Чудная история.

– Это Мопассан.

– И тем не менее. А выдуманные истории пишутся для того, чтобы помешать им произойти наяву.

– Как знать.

– Жан‑Батист, – позвала его Ариана, – ты не знаешь, отчего она умерла?

– Пока нет.

– А я знаю: ей размозжили основание черепа. То ли ее зверски ударили, то ли на нее упало что‑то тяжелое.

Адамберг, задумавшись, отошел в сторону. Элизабет, потом эта девушка – несчастный случай или убийство? У комиссара путались мысли. Убивать женщин, чтобы спустя три месяца залезть к ним в гроб, – все это не лезло ни в какие ворота. Сидя в мокрой траве, он ждал, когда Ариана закончит осмотр.

– Ничего больше нет, – сказала она, высунувшись из ямы. – Ее не тронули. Мне кажется, их интересовала верхняя часть головы. Возможно, гробокопатели хотели забрать прядь волос. Или глаз, – добавила она спокойно. – Но сейчас у нее уже…

– Понятно, – прервал ее Адамберг. – У нее уже нет глаз.

Данглар, еле сдерживая рвоту, бросился в сторону церкви. Укрывшись между двумя контрфорсами, он заставил себя углубиться в изучение характерной кладки черно‑рыжими шашечками. Но приглушенные голоса коллег доносились и сюда.

– Если все дело в пряди волос, почему не срезать ее до похорон?

– Может, до тела было трудно добраться.

– Я мог бы еще представить посмертный любовный пыл в духе Мопассана, если бы это касалось только одной покойницы, не двух же сразу. Можешь посмотреть, что там с волосами?

– Нет, – сказала она, снимая перчатки. – У нее были короткие волосы, и отрезали там что‑то или нет, все равно не понять. Может, мы имеем дело с фетишисткой, чье безумие зашло столь далеко, что она способна нанять двух гробокопателей, чтобы удовлетворить свою страсть. Можешь закапывать, Жан‑Батист, больше там не на что смотреть.

Адамберг подошел к могиле и снова прочел имя усопшей. Паскалина Виймо. Они уже послали запрос и теперь ждали сведений о причинах ее смерти. Наверняка от деревенских болтунов он узнает что‑то раньше, чем придут официальные данные. Он поднял оленьи рога, так и лежавшие в траве, и показал знаком, что можно закапывать.

– Что ты с этим будешь делать? – удивилась Ариана, вылезая из комбинезона.

– Это рога оленя.

– Я вижу. А зачем ты их за собой таскаешь?

– Потому что я не могу нигде оставить их. Ни тут, ни в кафе.

– Ну, как знаешь, – легко сдалась Ариана. По глазам Адамберга она поняла, что он уже ушел на дно и расспрашивать его бессмысленно.

XXVII

Перескакивая с дерева на куст, молва преодолела расстояние, разделяющее Оппортюн‑ла‑От и Аронкур, и в кафе, где ужинали полицейские, вошли Робер, Освальд и разметчик.