Герман сидел на колченогом стуле и с ужасом смотрел на ее бледное лицо, исчезающее и почти сливающееся с белым фоном подушки.

Возвращаясь домой в самолете, несущем его в Москву, Герман думал о том, что его Ана, видимо, уже прошла в Майами первую репетицию своей будущей развязки. Ему стало понятно, что десять лет назад он был свидетелем смерти именно Анастасии Штопоровой: считал, что умирает Ева из Петербурга, а на самом деле сидел у постели умирающей Аны.

Но тогда он еще не знал, что встретит свою Ану. «Традиционная эффектная смерть в нищете — благодарный сюжет для бульварного романа», — размышлял Герман, глядя на Еву. Русская Королева Мабилль…

— Мне уже бывало так плохо, как сейчас, — очень спокойно произнесла она, прерывая его размышления. — Но я не собираюсь пока умирать. Может, я еще и не умру.

Герман оставил ей денег и вернулся на следующий день. Он боялся, что опоздает, но ошибся. Она лежала в кровати под одеялом, ее лицо порозовело, и глаза светились обычным лукавством.

Он огляделся по сторонам и нашел знакомую фотографию Евы в волне прибоя. Молодая, счастливая, тело едва прикрыто синеватой кисеей. Прижимает к обнаженной груди огромный букет чайных роз. Улыбающаяся красавица Ева Яблонская — такая, какой она была на пике своей молодости и красоты.

— Тебе, наверное, покажется смешным, что я храню фотографию как память о лучших годах моей жизни.

Герман вспомнил ночь, проведенную с Евой в этой квартире. Тронутое временем тело Евы сохраняло тогда еще свою русалочью привлекательность. Тронутое временем! Опять вспомнилась Ана. Сегодняшняя Ана, — блистательная, разящая, неотразимая… Но уже тронутая временем. Дежавю.

— Я тебе говорила, Герман, в чем твоя беда? Почему ты здесь? Говорила? Ну ничего, повторю еще раз. Ты несчастен в любви, мой милый. Твой запас любви гораздо больше, чем от тебя требуют. И вот то, что остается невостребованным, ты приносишь мне, умирающей старой шлюхе. Но я ухожу, и история твоей подружки Евы заканчивается. Ты еще встретишь ту, которой захочется отдать все силы своей нерастраченной души.

«Как она догадалась, что в моей семье не так все хорошо? Откуда она узнала, что мне еще предстоит новая любовь? Интуиция не подвела ее даже у роковой черты или, может, она просто хотела меня поддержать? И оказалась абсолютно права. Прошло пять лет, и я встретился с Аной».

Ева протянула руку к ночному столику за стаканом с водой. Ее пальцы дрожали, и она не могла поднести стакан ко рту. Герман взял ложку и наклонился к ней, чтобы напоить. В мертвой тишине комнаты он услышал хриплое дыхание больной и бульканье воды в ее горле. «Вот они, ее последние действия», — вдруг с необыкновенной четкостью осознал Герман. Наверное, он и раньше уже понимал, что происходит. Но отчетливые судорожные звуки в застывшей, замороженной атмосфере комнаты заставили его наконец осознать неизбежность происходящего.

Герман обещал вернуться завтра. Она попросила включить магнитолу и подобрать хорошую музыку. Когда они прощались, в комнате Евы негромко звучал высокий мужской голос, певший по-итальянски: «I venti dolci avvolgano la mia morose»[143]. Наступали сумерки, предметы теряли свои очертания и расплывались, на снимке Евы цветы и лицо слились в одно светлое пятно. Глухая стена напротив с разноцветными кирпичными заплатами и штукатуркой в разводах превратилась в сплошное декоративное панно. Участок неба, ограниченный этой стеной и непрерывной линией домов, казался куском измятого картона, залитого ядовитой, глубоко въевшейся темно-синей краской.