Иосиф Виссарионович повернул запястье левой руки и скользнул по нему лучом фонаря.

— Осталось пять минут… Откройте люк, Кун-фу. Гонец оттуда появится, понимаешь…

Молодой китаец повиновался.

Станислав Гагарин недоумевающе смотрел, как Конфуций поддел коротким ломиком едва заметную под ногами, но тяжелую крышку люка, резко вывернул ее, а затем трижды мигнул вниз фонариком, будто подавал условный сигнал.

Наблюдая за четкими действиями создателя свода Лунь-юй — Бесед и суждений, писатель вспомнил их недавний разговор, когда 7 января 1993 года Кун-фу отвозил сочинителя после праздничного обеда в военный городок.

Конфуций мастерски вел черную в о л г у, и Станислав Гагарин шутливо помыслил о том, что умение управлять автомобилем едва ли не обязательный минимум для пророка, прибывающего в Россию с миротворческой целью.

«А может быть сие качество объемлет — ц з ю н ь-ц з ы — конфуцианская концепция идеального человека?» — подумал сочинитель, когда они пересекали Николину Гору, приближаясь к знаменитому мосту через Москву-реку, с которого некогда некие злоумышленники с б р о с и л и  в мешке некое Very Importent Person — Особо Важное Лицо.

Есть теперь между Звенигородом и Одинцовым замандяцкая, с позволения сказать, достопримечательность!

«Тогда изначально не тяну на ц з ю н ь-ц з ы, — вздохнул Станислав Гагарин. — Машину водить, увы, не умею…»

— История Китая изобилует глобальными потрясениями, — заговорил Станислав Гагарин, когда миновали злополучный мост. — Но каждый раз довольно быстро восстанавливалась особая государственная система династии Хань, которая пришла к власти в конце Третьего века до нашей эры. И так во все времена, вплоть до нашего времени, когда ныне у государственного руля Современной Поднебесной Державы находятся коммунисты.

Все дело в принципах, которые обосновали вы, почтенный учитель Кун, создав моральное учение, в основе которого здоровая преемственность.

— Традиция, понимаешь, — голосом товарища Сталина наставительно произнес и рассмеялся Кун-цзы. — Иосиф часто говорит: Поживи я подольше, мы бы, русские коммунисты, развили бы эти принципы совместно с китайскими, понимаешь, товарищами.

А сейчас вы, сегодняшние русские, оставили наедине с Америкой Пекин, обрекли его в одиночестве противостоять заокеанской Империи Зла.

— И не только его одного, — проворчал писатель. — Палестина, Ливия, Ирак, Куба и Сербия, наконец… Во все времена такое называлось однозначно — предательство!

Сейчас, когда Кун-чжун-ни моргал фонариком в неведомый люк, председатель подумал, что ему, Папе Стиву, больше всего симпатичен культ предков, провозглашенный конфуцианством. Каждой семье, каждому роду собственный храм, пусть карликовый, некий к р а с н ы й угол в комнате, может быть, с фотографиями умерших. У китайцев в домашнем храме размещались таблички ц ж у, они символизировали предков!

«И ничего более, — подумал Станислав Гагарин. — А ведь так и было прежде в русских деревнях и поселках. Большая рама со стеклом на стене, а за нею дилетантские ф о т к и, сделанные в разные годы разъездными мастерами… Где они, эти поблекшие, с желтизною времени фотографии тех, кто сложил головы в Отечественную или сгинул на иных российских просторах?»

В сумерках подземелья бледно осветился черный зев открытого люка. Некто отвечал на световые сигналы Кун-цзы.