Всё‑таки громадный жизненный опыт — это не только недостаток. Собственный организм я знал отлично, особенно вот на таком базовом, энергетическом уровне, и прекрасно умел этими знаниями пользоваться. Поэтому обнаружить обрывы, — простые и примитивные, и оттого не менее эффективные, — не составило большого труда. С латанием прорех пришлось повозиться, да и не со всем удалось вот так справиться, но все оставшиеся мелочи можно было подправить потом.

А сейчас я наконец‑то очнулся.

— Четыреста восемьдесят восемь часов и три минуты, — возвестил рядом тихий и, определённо, совершенно незнакомый голос. Чуть шелестящий, надтреснутый; я не мог с уверенностью определить, мужчине он принадлежал или женщине. — Я не сомневался, что ты выберешься, но такая скорость вызывает уважение.

Небольшая круглая комната. Пол, стены и потолок — каменные; потолок, кажется, светится. Во всяком случае, света было достаточно, чтобы различать очертания объектов. Впрочем, таковых было немного; в этом месте не было ни мебели, ни каких‑либо украшений. Только я — и мой собеседник.

Это оказался мужчина, только очень странный. Он имел свой запах, но это не был запах живого существа, хотя я ясно ощущал исходящее от собеседника тепло, мог различить биение пульса и шелест дыхания. В окружающей нас тишине это было несложно. Лицо и пропорции на первый взгляд были вполне привычными, одежда тоже не отличалась вычурностью, — свободная рубаха, брюки, ботинки, — но что‑то цепляло взгляд.

Незнакомец невозмутимо сидел на полу, расставив согнутые ноги и опираясь локтями о колени, и наблюдал за мной. Я тоже сел, вновь прислушиваясь к себе и окружающему пространству. Никого из сородичей я не чувствовал и позвать не мог, но, совершено определённо, по — прежнему находился в родном мире.

Я хотел поинтересоваться, что происходит, но вместо слов издал невнятное сипение, причём не ртом; тот открывался и закрывался по — рыбьи беззвучно. Вскинув ладонь к собственной шее, откуда доносился звук и где чувствовался некоторый дискомфорт, обнаружил широкий ошейник, охватывающий горло. На попытку его пошевелить предмет ответил уколом боли в горло.

А вот и причина, почему удалось восстановить не все энергетические линии: какая‑то часть ошейника рассекала трахею и фиксировала разрез в открытом состоянии, не позволяя ему затянуться. В то же время ошейник прикрывал рану от дополнительных механических повреждений и возможного попадания туда каких‑то посторонних предметов и веществ. Во время глотка в горле ощущалось онемение; кажется, внешняя часть мешающей мне говорить конструкции была не единственной. А ещё, кажется, на меня действовало обезболивающее непонятной природы.

— Я, я это сделал. Не озирайся, здесь больше никого нет, — отмахнулся собеседник. Впрочем, беседа же предполагает участие как минимум двух субъектов, да? — Интересуешься, с какой целью? Просто я умею учиться на собственных ошибках, и твоя связная речь мне без надобности. Впрочем, я и так знаю все твои вопросы. Где ты, кто я, что мне от тебя нужно и так далее, — тем же ровным невозмутимым тоном продолжил он, а я вдруг понял, что меня смущает в этом типе помимо запаха.

Его лицо представляло собой маску. Не напоминало неподвижностью, а просто было неживым. Рот открывался не в такт словам, а глаза то фокусировались, то бессмысленно таращились в пространство пустым взглядом. Поза тоже была расслабленно — неподвижной, но кукольной или живой — этого я определить не мог.

— Да, кстати. Ты вроде бы не имеешь склонности пытаться решать вопросы силовыми методами, но на всякий случай предупреждаю: драться бессмысленно. Даже не потому, что я сильнее.