Затем я демонстративно засопел и потер затекшую мышцу икры.

– Ратбоун, – заговорила Ева. – Прости меня.

Я опешил.

– Простить за что конкретно?

Мой тон вышел грубоватым, и я нервно сглотнул.

– Я тоже его боялась. Но больше всего я желала оказаться в его милости. Я хваталась за любое проявление одобрения или нежности. Со мной явно что-то не так, – усмехнулась она.

Я не знал, что ей ответить.

– Не суйтесь с Киарой в особняк, – вдруг поменяла тему мать. Я облегченно выдохнул, словно только и ждал, когда знакомая мне холодная женщина вернется. – Не раздражайте Ульрика и его приспешников лишний раз. Я работаю над тем, чтобы… склонить его в сторону содействия Верховенствам.

Я удивленно вскинул брови, хотя Ева не могла видеть выражение моего лица. Представить главу Дома крови работающим вместе с остальными просто невозможно. Да скорее рак на горе свистнет в день святого Никогда.

– И каким же образом ты собираешься это сделать? – спросил я.

Ева многозначительно промолчала. А затем всхлипнула.

У меня перехватило дыхание. После того как Ульрик издевался над Киарой… Мне стало страшно даже думать о том, что могло произойти с матерью в Доме крови. Я всегда видел ее стальной холодной женщиной, но теперь начинал осознавать, что она более хрупкая, чем я представлял.

А что, если она манипулирует мной, и слезы притворные?

– Я должна защитить своего единственного ребенка. Ратбоун… я была отвратительной матерью. И продолжаю ею быть. Я не уверена, что изменюсь, – печально вздохнула она. – Просто не суйся сюда, хорошо? Спокойной ночи. Хотя да, ты же не спишь. В таком случае желаю тебе и твоей Море удачи.

Ева повесила трубку.

Тишина в комнате оглушила. Я пытался вспомнить, когда в последний раз мама просила у меня прощения, но не смог. Я пытался вспомнить, когда мне самому хотелось потянуться к ней в ответ, и это было слишком давно.

Я впервые почувствовал, что между нами не все потеряно.

Свесив ноги с кровати, я посидел так пару минут, уставившись в никуда. Затем я встал, переоделся в чистую одежду и побрел к Море. В животе порхали бабочки, я боялся, что она не пустит меня.

Но, когда я лег рядом с ней на кровать, Мора подвинулась, освобождая мне место. Я обнял ее со спины. Какое-то время мы молча лежали, прижавшись друг к другу, и этого было достаточно.

– Это… затишье перед бурей. Понимаешь, о чем я? – прошептала она и задрожала.

Плечи Моры затряслись сильнее, но она не плакала. Я тоже до ужаса боялся очередного противостояния, очередной битвы, в которой мог потерять единственную девушку, которую когда-либо любил.

– Если ты сгоришь, я сгорю вместе с тобой, – сказал я.

Это прозвучало как клятва, а не констатация грустного факта.

– Я не хочу, чтобы ты умер со мной.

Сердце пропустило удар.

– Ты думаешь, у меня останется смысл жить? – выпалил я.

И тут же понял, что сказать такое девушке, которая до сих пор избегала признавать наши отношения, – не самая лучшая идея…

Мора молчала, и с каждой секундой мне становилось все более стыдно. Кровь прилила к щекам и шее. Я еле сдержался, чтобы не шлепнуть себя по лбу. Какой же я дурак…

– Ну все, я больше тебя не привлекаю? – пошутил я, радуясь, что она не видит моего лица.

Но тут Мора резко развернулась, и я поперхнулся от удивления. Я приподнялся на локтях, ожидая гневную реакцию. Но вместо этого она притянула меня за толстовку, взглянула на мою алую физиономию и подмяла под себя.

Мора развалилась на мне, уткнувшись лицом в шею, и я принял это за ответ. Если бы я был смелее, то сказал бы, что люблю ее, и спросил бы, любит ли она меня.