Из восьмиугольной залы на втором этаже, освещенной многочисленными канделябрами, доносились звуки веселой музыки. Играл струнный оркестр. Но Дамиане было не до веселья, ее терзали мрачные предчувствия.

Пульсирующие боли в пояснице не оставляли ее, приступы становились все чаще, а краткие передышки между ними были заполнены ожиданием новых мук, парадоксальным образом соединившихся в ее сознании с мыслью о новом расставании.

Дамиана схватилась рукой за поясницу, на лбу у нее выступил холодный пот. Неужели это признаки приближающихся родов? Но ведь срок еще не вышел, оставалось еще несколько недель… Что-то уходило от нее, уходило безвозвратно.

Она остановилась и прислонилась спиной к дереву, чтобы перевести дух. В памяти всплывали всосанные с молоком матери страхи преждевременных родов, страданий, гибели…

— Отче наш, иже еси на небеси, — немеющими губами шептала Дамиана, — да будет воля твоя…

— Не произносите имени господа всуе! — прогремел над ней мужской голос, и в тот же миг чья-то рука железными тисками сжала ее плечо.

Дамиана покачнулась. Эта мертвая хватка, этот громовой голос вселили в ее душу такой ужас, что на мгновение она позабыла о боли. Ребенок внезапно перевернулся у нее в животе.

— Отче наш, иже еси на небеси, — снова взмолилась Дамиана.

— Извольте немедленно рассказать мне все, что здесь произошло, синьора!

Дамиана узнала мужа, и боль вернулась, волнами расходясь по ее животу и по спине.

— Я очень устала, — сказала Дамиана, из последних сил удерживаясь на ногах.

— Жаль, что я пришел слишком поздно.

— Дайте мне пройти, — попросила Дамиана.

— Не прежде, чем вы расскажете мне, что вы с таким упорством пытаетесь от меня скрыть, — неумолимо продолжал маркиз, по-прежнему сжимая ее плечо с такой силой, словно намеревался сломать ей руку. Он избил бы ее безо всякой жалости, если бы не ее состояние.

— Мне нечего вам сказать, я ничего не скрываю, — отозвалась Дамиана, еле шевеля губами.

Она его больше не слушала, страх рассеялся, вновь вернулась боль. Всем своим существом она прислушивалась к ребенку внутри себя, ожидая, что он вот-вот даст о себе знать, но он затих.

— Говорите же! — приказал Феб.

Боль накатила на нее еще сильнее, чем прежде. В то первое мгновение она испугалась, что муж узнает о ее встрече с Рибальдо, но теперь ей было уже все равно. Мысль о смерти посетила ее и отодвинула все иные тревоги далеко-далеко.

— Прошу вас, оставьте меня. Мне плохо!

— Сперва вы признаетесь мне во всем.

Боль стала непрерывной. Дамиана упала без чувств. По зову маркиза сбежались слуги с факелами, родственники и друзья; молодую женщину перенесли в супружескую спальню.

Мужчины, сбившись в кучку на почтительном расстоянии, разговаривали вполголоса; женщины, напротив, подошли ближе, пытаясь прочесть на багровом лице повитухи предвестие благоприятного исхода. Жизнь Дамианы и ее ребенка уподобилась язычку пламени, колеблемому бурным ветром.

— Феб, — позвала она слабым голосом, как только очнулась.

Маркиз приблизился и склонился над ней.

Увидев, что жена страдает по-настоящему, осознав, что долгожданное разрешение от бремени может оказаться событием далеко не радостным для нее, для него или для ребенка, а может быть, и для всех троих, он опомнился и теперь испытывал жгучий стыд.

— Я всегда была вам верной женой, — улыбнулась она в перерыве между двумя схватками. — Я знаю.

— Те двое, что скрылись, это была Саулина, маленькая циркачка, и…

Новая схватка исторгла из ее груди пронзительный вопль.