Маркиза Ипполита, мать Феба, стояла в стороне, неподвижная, как сфинкс, и наблюдала за происходящим.

— Вы должны поднатужиться, синьора, — сказала акушерка.

На шее Дамианы от напряжения вздулись вены, вот-вот готовые лопнуть.

— Довольно, я больше не вынесу! — крикнула Дами-ана.

— Матка уже раскрылась, — объяснила повитуха. — Это значит, что ваш маленький просится наружу.

— Эта боль меня убивает.

— Надо тужиться. Толкайте, выгибая спину. Толкайте что есть сил.

Дамиана надсадно кричала от боли. Повитуха не сказала ей, что она теряет слишком много крови. Это был верный признак того, что плацента уже отделилась. Если ребенок не выйдет немедленно, он умрет. Если уже не умер.

— Тужьтесь, синьора.

По телу Дамианы прошла судорога, и стало ясно, что дело плохо. Вместо головки показалась ручка ребенка. При таком положении мать и дитя невозможно было спасти, они были обречены. В глазах акушерки отразился ужас. Ей приходилось слышать, что внезапный испуг роженицы может вызвать поворот и неправильное положение плода, но кто же мог так напугать эту знатную даму восемнадцати лет от роду, всю свою жизнь утопавшую в роскоши, окруженную заботой, избалованную судьбой? Этого ей не суждено было узнать.

— Мне уже лучше, — прошептала Дамиана.

— Добрый знак, — солгала повитуха.

Влажное от пота лицо Дамианы с каждой минутой все больше бледнело, кожа стала совсем прозрачной: жизненные соки уходили из тела. К счастью, болезненные схватки прекратились, она чувствовала себя обессиленной и расслабленной, словно готовилась впасть в глубокий сон.

Акушерке приходилось видеть рожениц, страдавших и оравших благим матом в течение двух суток перед тем, как смерть прерывала их страдания.

«Бог сжалился над бедняжкой», — подумала она.

— Долго мне еще? — спросила Дамиана.

— Один бог знает. Главное, чтобы вы больше не страдали.

Это было сказано от чистого сердца. Всем в доме было известно, что предназначение женщины — рожать в муках, а иногда и умирать родами.

— Позовите мужа, — попросила Дамиана.

Ипполита, мать Феба, приблизившаяся к постели, кивнула в знак согласия в ответ на вопросительный взгляд повитухи, удивленной столь странной просьбой.

— Феб, — чуть слышно позвала Дамиана.

Повитуха накрыла свежей простыней кровавое пятно, поражаясь, как у маркизы еще хватает сил говорить.

В некоторых семьях требовали искусственного извлечения плода для установления пола, но это была чудовищно жестокая и кровавая операция, требовавшая кромсания тел, и она ни за какие блага в мире не согласилась бы на подобное злодейство.

Феб Альбериги без слов понял, что происходит.

— Дамиана, — тихо окликнул он жену.

Женщины вышли, оставив их наедине.

— Любовь моя, — он со слезами на глазах сжал обеими руками маленькие ручки жены.

— Мужчина, которого ты видел сегодня вечером… — начала она еле слышным голосом.

— Не разговаривай, — перебил он ее, чувствуя себя виноватым за то, что произошло. Он был груб и несправедлив с ней, ему не было оправданий.

— Я слабею, — шептала она, — но мне уже не больно.

— Я рад, — сказал Феб. Крупные слезы катились по его щекам, он их не утирал и не пытался сдержать.

— Мужчина, которого ты видел сегодня вечером, — не сдаваясь, упорно продолжала Дамиана, — это Гульельмо Галлароли.