Я ел медленно, смакуя каждый кусочек. Нормальная горячая еда после недели сухого пайка и полуголодного существования казалась верхом блаженства. Пиво было крепким и терпким, именно таким, как я люблю.

Покончив с ужином, я наконец позволил себе расслабиться. Снял грязную одежду и отправился в баню на заднем дворе. Помылся, понежился в горячей воде, чувствуя, как напряжение последних дней покидает мышцы. Вернулся в номер, надел чистое бельё из своих запасов и рухнул на кровать.

Сон пришёл быстро, тяжёлый и глубокий. Без сновидений, без кошмаров. Просто провал в темноту, из которой я вынырнул только к вечеру следующего дня, чувствуя себя почти человеком.

Следующие три дня я провёл в относительном спокойствии. Залечивал последние царапины и ссадины, восстанавливал силы, приводил в порядок снаряжение. Купил себе новый кожаный доспех — не такой качественный, как тот, что сгинул в бункере, но добротный и надёжный. Заказал у местного кузнеца ремонт трофейного меча, который немного затупился и требовал внимания.

Отца Марка я навестил на второй день. Он лежал в небольшой келье при храме, бледный, но живой. Церковные целители делали своё дело — рана на груди затягивалась, яд медленно выводился из организма. Мы поговорили о разном, но серьёзный разговор, который он обещал, отложили до лучших времён.

И вот настал четвёртый день. День разбирательства с Синицыными.

Я пришёл в Орден ровно в полдень, облачённый в новые доспехи и с мечом на боку. В большом зале на первом этаже уже собралась публика — человек двадцать, не меньше. Я узнал нескольких местных дворян, пару богатых купцов, нескольких магов из городской дружины. Все пришли поглазеть на позор знатного рода.

В центре зала стоял большой стол, за которым восседал отец Феофан в полном облачении — белой рясе с вышитыми золотом символами ордена, с тяжёлым серебряным крестом на груди. Справа от него — два писца с бумагами и печатями. Слева — пустое кресло, явно предназначенное для кого-то важного.

Напротив стола, понуро опустив головы, стояли Гордей и Артём. Оба были бледны, оба выглядели так, будто провели эти дни в аду. Гордей постарел лет на десять, Артём утратил свою обычную уверенность.

Рядом с ними стояли Ира, целительница, и двое выживших неофитов. Они были здесь в качестве свидетелей, а не обвиняемых. На их лицах читалась смесь стыда и облегчения — их не тронули, признав невиновными.

Я прошёл вперёд, чувствуя на себе десятки любопытных взглядов. Встал напротив Синицыных, скрестив руки на груди. Гордей поднял на меня глаза, и я увидел в них тусклое, безнадёжное отчаяние. Артём вообще не смотрел на меня, уткнувшись взглядом в пол.

— Все в сборе, — объявил Феофан, поднимаясь. — Начнём. Максим Николаевич Костров, вольный охотник, обвиняет Гордея Петровича Синицына и Артёма Сергеевича Синицына в предательстве товарищей по оружию, присвоении военных трофеев и нарушении священного долга взаимопомощи. Обвиняемые, вы признаёте свою вину?

Повисла тяжёлая пауза. Наконец Гордей хрипло произнёс:

— Признаю.

— Признаю, — эхом отозвался Артём.

— В таком случае, — Феофан кивнул писцам, и те развернули свиток, — зачитываю приговор церковного суда. Гордей Петрович Синицын и Артём Сергеевич Синицын признаются виновными в вышеуказанных преступлениях. В качестве наказания постановляется:

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Первое. Полное возмещение стоимости присвоенных трофеев. Второе. Выплата штрафа в размере шестнадцати золотых монет в пользу пострадавшего. Третье. Публичное извинение перед Максимом Костровым и братом Марком из Ордена Карающих. Четвёртое. Внесение сведений об этом инциденте в архивы Церкви с рассылкой копий во все отделения Ордена в княжестве.