Митя провожал ее и Клавдию Тихоновну на вокзале. У перрона стоял роскошный Норд-Экспресс, поезд, известный высочайшим уровнем комфорта. Когда-то Марта разглядывала рекламу Норд-Экспресса в железнодорожном агентстве на Невском (в витрине была выставлена модель международного вагона, демонстрирующая внутреннее убранство — голубые диваны, зеркала, ковры, тисненую кожу на стенах в купе). Марте мечталось, что когда-нибудь она поедет в таком вагоне далеко-далеко, навстречу новой жизни, и вот настоящий Норд-Экспресс скоро увезет ее из Петербурга…

Клавдия Тихоновна собрала в дорогу множество вещей. Два носильщика под ее руководством втаскивали в купе и размещали чемоданы, кофры, сундучки, корзины и свертки.

— Ну, Клавдия Тихоновна, и багажа же вы везете! Таможенники задержат вас за контрабанду.

— Насмешник ты, Митя! Шутка сказать, в какое путешествие отправляемся! И гардероб Марточкин на все случаи нужно взять — и летнее, и шубку. И шляпы вон новые в коробках — там за границами где искать, как понадобятся?

И постели увязать пришлось, и утюг — все помнется в укладках, а как выгладить? Ну постели-то мы в багаж сдали, и кофр большой тоже… А сколько еще добра оставляем, и все вещи хорошие. Маруся, кухарка наша, за полицейского сыщика замуж выходит, они себе квартиру сняли и благородным манером в ней устраиваются. Так Марточка, добрая душа, сколько этой Маруське всего подарила из обстановки — не перечесть. И посуду кухонную, и ковер, и столики резные, и картину, и лампу бронзовую, и кресла… Хоть бы та ценила доброту-то! Даже цветы, что в столовой на окне стояли, Марусе отдали. Ты такие еще заведи да вырасти! А тут вся красота готовенькая. Ну цветы, положим, без ухода все одно бы пропали. Но собачку ту, фарфоровую, с подоконника, совсем незачем Маруське было дарить. Она девка простая, грубая, тонкости в ней нет, только ей и пользоваться дорогим фарфором! Лучше бы мы собачку с собой взяли, за границей-то такую, поди, и не найдешь… Ах, варвар! — закричала она вдруг на носильщика. — Ты куда же корзину с посудой суешь вниз под чемоданы? Раздавить все чашки мне хочешь, душа окаянная? Там же бирка висит — «стекло»!

— Извиняйте, мы неграмотные! — оправдывался бородатый носильщик.

— Ну, Митенька, дай перекрещу тебя на прощание, — старушка осенила крестом Митину шинель на груди. — Бог с тобой, касатик. Не поминай лихом!

В суматохе Митя не смог сказать Марте что-то самое важное. Говорили почему-то все время о ерунде. Марта в новой черной шляпе с птичкой и белых лайковых перчатках выглядела необыкновенно элегантно, но казалась чужой. Наконец дали сигнал к отправлению. Они торопливо поцеловались. Марта прошла в свое купе. Митя стоял на перроне и с тоской глядел на поезд, увозивший его невесту. Вагонное окно открылось, оттуда выглянула светловолосая головка Марты, уже без шляпки, и ее рука, тоже уже без перчатки, принялась махать платком. На пальце Марты блестело подаренное Митей кольцо.

Поезд медленно набирал скорость. Митя пошел рядом с вагоном, чтобы еще хоть недолго не терять Марту из виду.

— Не забывай меня, Митя! — закричала Марта. — Слышишь? Не забывай!

Эпилог

Над Петербургом висели низкие темные тучи. С утра шел дождь, то припуская во всю силу, то замирая, то падая крупными тяжелыми каплями, то мелкой холодной моросью. Митя шел вдоль Мойки и, как только дождь стал стихать, вытащил из кармана письмо от Марты, полученное им накануне и прочитанное уже не раз. Разгладив смявшийся листок, он снова вгляделся в небрежные строчки:

«Митя, ты самый умный и добрый, я верю, ты сможешь все понять.