— А мне что делать?

— Смотреть…

Оля ничего на это не ответила, а Кремин ничего не добавил. Его шаги гулко отдавались в пустом зале. Где-то наверху хлопнула дверь, послышался громкий металлический щелчок, потом какой-то лязг.

Застрекотал проектор, белый луч упал на экран. Замельтешили царапины на ленте, черные иксы, пересекающие экран крест-накрест, замелькали цифры. Затем появилось черно-белое изображение. Оно было смазанным, не в фокусе, и слегка двоилось.

Оля увидела большой дом, построенный на холме. Его правое крыло почти примыкало к лесу, за левым скорее угадывались, чем были видны, долина и река. К дому вела дорога, обсаженная высокими деревьями. Два экипажа стояли невдалеке от парадного подъезда — пролетка и закрытая карета. Ровно ничего зловещего не было в этой мирной картине, но Оля вдруг ощутила прилив нарастающей тревоги. Она невольно вспомнила начало «Падения дома Эшеров» любимого ею Эдгара По.

«Весь этот день — тусклый, темный, беззвучный осенний день — я ехал верхом по необычайно пустынной местности, над которой низко нависли свинцовые тучи, и наконец, когда вечерние тени легли на землю, очутился перед унылой усадьбой Эшера. Не знаю почему, но при первом взгляде на нее невыносимая тоска проникла мне в душу…»

Экранный день был не тусклым, а по всей видимости, солнечным, и дом на холме вовсе не выглядел «унылой усадьбой»… Но именно эти слова удивительно точно отражали состояние Оли. Что-то там происходит, в этом доме или рядом с ним. Что-то очень плохое.

Камера поворачивалась, давая плавную панораму. Из-за склеек изображение перемещалось порой скачками, и это почему-то производило на Олю особенно удручающее впечатление. Как будто выхватывали куски из Времени, нарушая его ровный ход…

Кремин — лжец, подумала она. Он не сказал ни слова правды, ни единого слова — ни тогда, когда они были здесь с Борисом, ни теперь. Все это — лишь его игра. Он жонглирует людьми, как мячиками в цирке… Но нет, он не жонглер, скорее — иллюзионист. Ап — и кролик выпрыгивает из цилиндра, ап — и кролик исчез. Пропал навсегда.

Он использует и ее, и Бориса. В каких целях? Да разве так важно, в каких целях… Важно то, что он лжет. Он навязал игру, и выиграть у него нельзя, потому что только он знает правила и меняет их, когда захочет.

Оля оглянулась на светящееся окошко аппаратной. Видит ли ее Кремин? О чем он думает сейчас? Может быть, закричать, рвануться к нему наверх, сломать его ужасный проектор, источающий яд его отравленных кинолент… Да хоть выложить ему все начистоту!

Но что, собственно, выложить? Она представила лицо Кремина, представила, как он разочарованно-печально качает головой. «Мне жаль, девушка… Я сделал для вас все, что мог. Не моя вина, что вы не сумели».

Дом на экране отдалялся. Еще немного — и он пропадет из вида за лесом, за поворотом дороги… Если раньше не оборвется лента.

Пора.

Оля встала и поднялась на низкий деревянный помост перед экраном по маленькой лесенке сбоку. Она ожидала, что на экран упадет ее тень… Но тени не было, была только бледная черно-белая дорога перед ней, и был стрекот проектора в тишине.

Не оглядываясь больше, Оля шагнула вперед, на эту дорогу. Потом она сделала еще несколько шагов, как-то неясно сознавая, что должна была наткнуться на полотно экрана и не наткнулась…

В черно-белом, абсолютно безмолвном мире (теперь она не слышала, как работает проектор) она шла по дороге, существующей только на старой пленке.

Это был очень странный мир, лишенный не только цвета и звука, но и малейшего движения. Деревья стояли, словно сделанные из застывшего гипса. Ни одно легчайшее дуновение ветерка не трогало их мертвую искусственную листву.