И на следующее утро Кэллан отправляется на чердак к Мак‑Гвигану, в мастерскую на углу Одиннадцатой и Сорок восьмой.

Они вместе идут в «Священное сердце», болтают о средней школе с десяток минут, потом немного о хоккее, а потом Кэллан спрашивает, может ли он приходить работать с ним.

– Дурачишь меня, что ли? – удивляется Мак‑Гвиган.

– Нет, я серьезно.

Серьезнее некуда – Кэллан трудится, точно распоследний сукин сын, постигая ремесло.

Является точнехонько в семь каждое утро с пакетом бутербродов в руке и с желанием работать. Мак‑Гвиган не совсем уверен, чего от Кэллана ждать, но что Кэллан окажется и вправду рабочей лошадкой – полная неожиданность. Он считал его пьяницей или даже наркоманом, но уж никак не человеком, который каждое утро входит в дверь вовремя.

Значит, и правда, парень пришел вкалывать, пришел учиться.

Кэллан обнаруживает, что ему нравится делать что‑то своими руками.

Сначала у него будто обе руки левые, он чувствует себя олухом, неумехой, но потихоньку дело начинает ладиться. И Мак‑Гвиган, видя, что Кэллан настроен серьезно, терпелив с ним. Не жалеет времени, обучая парня навыкам, показывая, что к чему, поручает ему мелкие поделки, пусть себе портит, пока не наберется мастерства.

Вечерами Кэллан возвращается домой уставшим .

Конец дня, он физически вымотан, у него все болит, и руки больше всего. Но на душе у него отлично. Он спокоен, не из‑за чего дергаться, он ничего такого за весь день не сделал, из‑за чего его мучили бы ночью кошмары.

Он перестает ошиваться по барам и пабам, где раньше они зависали с О'Бопом. Не ходит больше к Лиффи или в «Лэндмарк». Почти каждый день он сразу идет домой, они с Шивон быстро ужинают, смотрят телевизор и идут спать.

Как‑то в плотницкой возникает О'Боп.

Стоит в дверях с глупым видом, но Кэллан даже не взглянул на него, он весь сосредоточен на шлифовке, и О'Боп, развернувшись, уходит. Мак‑Гвиган думает, может, надо было что‑то сказать, но что? Теперь Кэллан как бы его гарантия, и больше Мак‑Гвигану нечего дергаться из‑за парней с Вест‑сайда, заходящих к нему.

Однако после работы Кэллан идет и разыскивает О'Бопа. Находит его на углу Одиннадцатой и Сорок третьей, и они вместе шагают к набережной.

– Пропади ты пропадом! – говорит О'Боп. – Что это такое было?

– Это я так сказал тебе, что моя работа – это моя работа.

– Я что, уже не могу забежать, сказать «привет»?

– Не тогда, когда я работаю.

– Мы что, больше уже не друзья?

– Мы друзья.

– Ну не знаю, – бурчит О'Боп. – Ты не появляешься, никто тебя нигде не видит. Мог бы заскочить иногда, опрокинули бы по пинте пива.

– Я больше не болтаюсь по барам.

О'Боп хохочет:

– Становишься настоящим, черт, бойскаутом, а?

– Смейся, если охота.

– Ага, и буду.

Они стоят, глядя на воду. Вечер сегодня холодный. Вода кажется черной и твердой.

– Да не надо мне твоих одолжений, – ворчит О'Боп. – С тобой все одно тоска зеленая с тех пор, как ты изображаешь из себя рабочий класс. Эдакий Джо с ланчем в корзинке. Просто люди тобой интересуются.

– Кто это?

– Люди.

– Персик?

– Слушай, нас припекло. Давят на нас. Ребята дергаются, как бы кто не начал болтать чего Большому жюри.

– Я ни с кем не болтаю.

– Ага, ты уж смотри, не болтай и дальше.

Кэллан хватает Стиви за отвороты зеленого пиджака:

– Ты что, Стиви, угрожаешь мне, что ли?

– Нет, что ты...

Уже даже чуть плаксиво.

– Стиви, ты не смей угрожать мне!

– Да я говорю просто.