Потому что знала, если станет отвечать хоть что‑то, то увязнет по шейку, одурманенная барбитуратами, измученная, напуганная, вконец сбитая с толку. Что они делают, Нора понимала, но только ничего не могла поделать, чтобы остановить их.

Они пока что и пальцем не дотронулись до нее, не угрожали.

И это давало ей надежду: значит, они не до конца уверены, что осведомитель именно она. Будь они уверены, то информацию из нее вытягивали бы пытками, а не то попросту убили бы. «Мягкий» допрос означал, у них есть сомнения и еще кое‑что...

Что Адан по‑прежнему на ее стороне. Они не истязают меня, думала она, потому что боятся Адана. И она держалась. Давала уклончивые путаные ответы. Категорически отрицала, выдвигала возмущенно встречные обвинения.

Но сил оставалось все меньше. Терпеть становилось все труднее.

Однажды утром не принесли завтрака. Она спросила про него, и девушка, смутившись, ответила, что она уже подавала. Но она же не приносила ничего. Я знаю или уже путаюсь? – недоумевала Нора. А потом принесли два ланча: один за другим, потом снова сон и опять таблетка.

Теперь она ходила гулять вокруг коттеджа. Двери не запирались, и никто не останавливал ее. С одной стороны особняка раскинулось море, а с трех других тянулась бесконечная пустыня. Если Нора попытается сбежать, то погибнет либо от жажды, либо от палящего солнца.

Спустившись к морю, Нора зашла по щиколотку в воду.

Вода такая теплая и приятная.

За спиной у нее опускалось за горизонт солнце.

Адан наблюдает за Норой из окна спальни в доме на холме.

Он – пленник  в своей комнате, охраняемый посменно sicarios,  преданными Раулю. Они сторожат дверь круглые сутки, и Адан прикинул, что в поместье их должно быть не меньше двадцати.

Он стоит и смотрит, как Нора бредет по воде. На ней светло‑желтый сарафан и мягкая белая шляпа, предохраняющая кожу от солнца. На голые плечи падают волосы.

Это была ты? – гадает он.

Это ты предала меня?

Нет, решительно отметает он, я не могу заставить себя поверить в это.

Зато Рауль верит безоговорочно, хотя несколько дней допросов никак не доказали предательства. Допрос очень мягкий, уверяет Адана брат. До нее и пальцем не дотронулись , не говоря уж о том, чтоб пытать.

Да, лучше не трогайте ее, остерегает Адан. Один синяк, один шрам, один вскрик боли – и я найду способ устроить твое убийство, брат ты мне или не брат.

Ну а если soplon  она? – спрашивает Рауль.

Тогда, думает Адан, глядя, как Нора присаживается у кромки воды, все по‑другому.

Да, тогда совсем другое дело.

Они с Раулем приходят к соглашению: если Нора не предатель, то Рауль посторонится и Адан снова займет свой пост patron . Таково, конечно, соглашение, думает Адан, но опыт ему подсказывает: еще ни один человек, однажды дорвавшийся до власти, ни за что не уступил ее.

Во всяком случае добровольно.

И с легкостью – тоже нет.

А может, это и к лучшему, раздумывает Адан. Пусть Рауль забирает себе pasador , а он возьмет свою долю наличными, заберет Нору и уедет с ней куда‑нибудь жить спокойной жизнью. Она всегда мечтала о Париже. Почему бы и нет?

Ну а если ситуация повернется по‑другому? Если окажется, что Нора по какой‑то причине предала их, тогда временный захват власти Раулем превратится в постоянный, а Нора...

Нет, он даже думать об этом не желает.

Он хорошо помнит Пилар Талаверу.

Если так, думает Адан, я сделаю все сам. Вот странно, как можно продолжать любить человека, который предал тебя. Я заведу ее в океан, пусть смотрит, как последние лучи солнца угасают на воде.

Все произойдет быстро и безболезненно.

А потом, если б не Глория, я бы сунул пистолет себе в рот.

Дети привязывают нас к жизни.

Особенно эта девочка, такая хрупкая и нуждающаяся в помощи.