– Тот полицейский был непредвиденным осложнением. Нам не оставалось ничего другого.

– Будь уверен, я это передам его жене и сыну, когда их увижу.

– Вряд ли передашь, – сказал рыжебородый, поднимая «бенелли».

Деревья и кустарник поредели, обозначив истоптанные тропинки, ведущие к небольшой поляне‑пролысине в густой чаще леса. Кто расчистил эту поляну – природа или человек, Слоун не знал, но пустое пространство, несмотря на потоки воды, льющиеся сверху, и туман, дало ему возможность увидеть их фигуры. Проблема заключалась в расстоянии. Даже в самых благоприятных обстоятельствах он вряд ли мог бы попасть в такую цель, стреляя из пистолета, а при туманящей зрение мигрени и среди водяных струй шансы его были равны одному к миллиону. А выстрелить он мог только один раз. Он вжался спиной в ствол дерева, судорожно соображая и не находя очевидного решения. Он вгляделся опять.

Его выстрел, по крайней мере, привлечет внимание обоих. А это может дать детективу необходимое время. Он глубоко вздохнул и потянулся к заткнутому за пояс кольту.

Но кольта не было.

73

Жгучая боль была нестерпимой. У Чарльза Дженкинса ныли кости, мускулы его дергались. Голова, казалось, вот‑вот лопнет. Если б не дикая боль в челюсти, он бы улыбнулся. Он знал, что мертвые боли не чувствуют, а единственным его чувством сейчас была неподдельная острая боль.

Он был укрыт тонкой простыней, но ткань эта давила на больной костяк, как свинцовая плита. Во рту у него было щекотно, словно он наглотался волос, а воздух вокруг потрескивал, словно его прошивало током – так бывает, когда вытаскиваешь из сушилки шерстяные носки. Стоило моргнуть, и глаза пронзало болью. Последнее, что он помнил, был пол в доме Уильяма Харта и смутное ощущение, что он парит над ним и ангелы влекут его в темный туннель к яркому свету, как он полагал, на другом его конце.

Он поднял голову, и все пошло волнами – стол, стул, тумбочка с телевизором, цветастые обои. Если это и есть царствие небесное, он ужасно разочарован. Он опять упал на подушки и стал погружаться в беспамятство, не в силах бодрствовать; он мог только дремать, пребывая в смутной вневременной неопределенности.

– Как ты себя чувствуешь?

Голос отдавался гулким эхом, замирал и вновь возвращался, звеня в пустоте пространства.

– Чарли?

Он повернул голову. Она стояла в дверях. Алекс. Возможно, все‑таки это было царствие небесное.

Она приблизилась к его кровати.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как... – Он вздрогнул от боли.

Она помогла ему сесть, подложив подушку под спину, потом протянула таблетки и стакан воды.

– Нет, – произнес он, морщась от света настольной лампы.

– Это мотрин. К сожалению, я не смогла достать пива. Придется тебе запить водой.

Он улыбнулся и тут же пожалел об этом.

– Не смеши меня. Смеяться очень больно.

Голос его звучал хрипло, как у злодея из мультфильма.

Она села на краешек кровати, сунула ему в руку две пилюли и поднесла к его губам стакан. Ему показалось, что он глотает мячики для гольфа. В зеркале над столом он поймал свое отражение. Лучше бы ему его не видеть. Глаза его были обведены лиловыми тенями, что придавало ему сходство с енотом. Переносица вдавлена, как у боксера, а кончик носа свернут на сторону, вправо.

– Интересно, есть у меня что‑нибудь, что осталось бы цело и не болело?

– Так, давай прикинем: ушиб и перелом ребер, возможный перелом ключицы, множественные синяки, несколько порезов. Руки и кожа головы травмированы осколками стекла. Да, еще возможное сотрясение мозга, почему мы тебя все время и будим. – Она наклонилась к его уху. – И все равно красивее тебя я никого не видела.

Он почувствовал, как ее теплая ладонь сжала его руку в искреннем, прочувствованном пожатии.