Он оглядел распахнутые дверцы шкафов и пустые полки; содержимое шкафов и полок было рассыпано и разбросано повсюду – бакалейные припасы валялись вперемешку с чашками, тарелками, столовым серебром. В помещении сильно пахло ароматизированным уксусом.

– Что здесь произошло?

Она продолжала тереть ему лоб какой‑то влажной тряпкой.

– Грабители! – Она вытаращила глаза. – Здесь все было вверх дном, мистер Дэвид!

Ухватившись за край кафельного прилавка, он рывком поднялся на ноги, пол был скользким, и ноги у него разъезжались.

Мельда тоже поднялась.

– Я вызову доктора.

– Нет. Я в порядке. Только дайте мне секунду разобраться немного.

Она вытерла руки кухонным полотенцем.

– Здесь все перевернуто, мистер Дэвид.

Слегка опираясь о стол, он прошел в гостиную. Мельда оказалась права. Все было переворочено. На ковре – битое стекло. Судя по всему, лопнула трубка телевизора. В аквариуме плавала размокшая книжка. Даже решетки батарей были сорваны. За его спиной всхлипывала Мельда.

Повернувшись, Слоун обнял женщину и почувствовал, как дрожит ее хрупкое тело.

– Все хорошо, Мельда. Все будет хорошо.

Он ласково бормотал ей что‑то, пока Мельда не перестала дрожать.

– Может быть, приготовите нам чайку, – предложил он.

– Я вам чаю приготовлю, – сказала она, словно идея была ее собственной, и пошла в кухню ставить чайник.

Слоун бродил по квартире, не зная, с чего начать разборку.

– Вы что‑нибудь слышали, Мельда? Или видели? – Слоуну трудно было представить, чтобы столь сильные разрушения могли не привлечь ничьего внимания.

Она наполнила чайник под краном.

– Ничего я не слышала... ведь по четвергам меня не бывает... по четвергам у нас танцевальные вечера. – Мельда ходила на встречи для пожилых при католической общине. – А утром я пришла и застала вот это. Я вышла на лестницу вызвать полицию. И когда вернулась, в кухне были вы, но было темно, а я не так хорошо вижу... О, мистер Дэвид, такая жалость, что все так произошло!

Слоун стоял посреди комнаты, оглядывая разрушения и мысленно возвращая вещи на их законные места. Исполненный любопытства, он прошел из гостиной в спальню и щелкнул там выключателем. Тахта была разодрана и располосована, как и диван, из шкафа все вытряхнуто. Но все это было вторично. То, что заботило его прежде всего, лежало прямо перед ним на ночном столике.

Его часы «ролекс».

8

Министерство юстиции, Вашингтон, округ Колумбия

Риверс Джонс откинулся на кремового цвета спинку кожаного кресла; мерно покачиваясь и вертя между большим и указательным пальцами скрученную скрепку, он ждал соединения. Он бросил в мусорную корзину бумажный пакет из‑под завтрака, приготовленного женой, и стаканчик из‑под остывшего кофе и отщипнул от остатка лепешки с отрубями. Взгляд его был устремлен на дипломы в затейливых рамках, висевшие на стене его унылого служебного кабинета. На дипломах значилось: Ш. Риверс Джонс Четвертый. Первый инициал (лишь немногим из его знакомых было известно, что это сокращение его первого имени Шерман) он давно отбросил, как отбросил и порядковый номер после фамилии – слишком претенциозно, если ты не живешь на глубоком Юге. Увы, он давно уже не водил дружбы с отчаянными парнями, не гонял на машинах с бешеной скоростью, когда из‑под колес летят во все стороны лепешки грязи, а ты лишь поплевываешь, пуская пузыри жевательной резинки сквозь щель между передними зубами. Кончено. А как хотел бы он перестать всякий день видеть перед собой на стене эти внушительные бумажные листы – доказательство сделанной им карьеры, напоминание о пути, выбор которого продиктовал ему отец. Если б не жестокий сердечный приступ, прикончивший этого сукина сына, дипломы Джонса висели бы сейчас в кабинете с видом на центральные кварталы Батон‑Руж, в Луизиане.