Тина Скокколо, когда он проходил мимо ее стеклянной будки, сделала стойку. Проскользнуть незамеченным оказалось невозможным.

– Что это ты тут делаешь? – В голосе ее прозвучало не столько даже любопытство, сколько раздраженное недоумение.

Слоун приложил палец к губам, не замедляя шага и не отрывая взгляда от финишной черты в конце коридора – двери в его кабинет в северо‑западном углу здания.

– Ничего. Ты меня не видишь.

Она высунула голову из‑за стекла.

– Тогда, полагаю, и не слышу, что ты мне сейчас говоришь, да? – Слова эти были сказаны уже ему вдогонку.

– Именно. И ни с кем меня не соединяй.

– Ты хромаешь.

Он распахнул дверь своего кабинета и, едва войдя, внезапно остановился, как турист в музее перед красной заградительной ленточкой. Взгляд метнулся к табличке на стене: «Мистер Дэвид Слоун».

Его кабинет было не узнать! Хлам, скопившийся за четырнадцать лет его службы, чудесным образом исчез. Место кип заявлений, блокнотов и шатких стопок старых представлений суду, с незапамятных времен высившихся по углам, заняли два фикуса в горшках. На светло‑коричневом ковре впервые обозначился серо‑синий узор. Почта на его столе была сложена в аккуратную небольшую стопочку, а корзина для мусора пуста. Помнится, он видел ее дно лишь в первый день своей работы в конторе. Он чувствовал, что на его свободу посягнули, в то же время освободив его. Как и большинству адвокатов, ему было уютно среди беспорядка, в хлам он кутался, как в одеяло. Но теперь он даже не мог вспомнить, зачем ему были нужны все эти бумаги, и испытывал большое облегчение, словно с плеч его сняли груз.

– Тина! – крикнул он в коридор.

– Прости, – раздалось оттуда, – но я не слышу: тебя ведь нет!

Улыбнувшись, он прошел к себе и провел пальцем по своему столу – его явно обработали полиролем с лимонной отдушкой. Даже абстрактную картину над его рабочим местом, ранее висевшую криво, она протерла и повесила как надо, рядом висели его дипломы, а вот и статья – он сразу углядел ее. Статью сунули в рамочку и поместили между дипломов, пытаясь спрятать с какой‑то, еще неясной, целью. Заголовок так и пышет гордостью: «Мощнейшее оружие Сан‑Франциско».

А под ним фотография, та самая, которую шлепнула ему на грудь Патриция Хансен, – фотография была даже хуже заголовка. Фотограф прислонил его к столу в зале заседаний, и фигура на фотографии кренилась, как Пизанская башня. Незадолго перед тем постриженные волосы торчали, как иглы у дикобраза, и пришлось в последнюю минуту прибегнуть к гелю, причем так основательно, что цвет их изменился – вместо темно‑русых они стали черными как вакса и слиплись, сделавшись похожими на маску, которую цепляют в Хэллоуин. Свет, падавший из затемненного окна, отбрасывал на лицо тени, образуя поперек вздернутого подбородка и скул рытвины, подобные дорожным колеям, что делало его старше годков примерно на десять. Ему можно было дать лет сорок семь. Смуглая кожа, густые брови и полные губы обычно смягчали его внешность, но тут эти мрачные тени и слипшаяся шевелюра превращали его в записного злодея.

Сама статья была под стать заголовку и фотографии: в напыщенных выражениях она расписывала подвиги «лучшего юриста по убийствам во всем Сан‑Франциско». Боб Фостер настоял на том, чтобы Слоун побеседовал с репортером – занятие Слоуну ненавистное, – самолично присовокупив к материалу кое‑что от себя с целью заполучить для фирмы побольше клиентов, для чего не пощадил природной скромности и добропорядочности Слоуна. Со времени публикации статьи Слоун постоянно чувствовал себя под прицелом – количество трудных дел у него возросло чуть ли не вдвое, а шансы на мирный исход таяли на глазах: его клиенты были теперь уверены в успехе, а прокуроры видели своей задачей сбить спесь с зарвавшегося адвоката.

Слоун снял статью со стены и уже хотел сунуть ее в ящик стола, как дверь кабинета распахнулась, впустив Тину, а за ней вереницу адвокатов и служащих конторы, кричавших «сюрприз!» и кидавших в него конфетти.