Он ухватился за ветку, нащупал выемку для ноги, проверил ее и сделал шаг. Выемка осыпалась – правая нога его зависла. Он болтал ею в воздухе, ища стену, пока не нашел новую опору. Секундная передышка. Сердце бешено билось о грудную клетку. Снизу доносился ритмичный шелест волн – океан тяжко дышал прибоем: вдох‑выдох, так дышит в трубку респиратора умирающий.

Перенеся тяжесть тела, Слоун уцепился за другой выступ и сделал шаг вверх. Лодыжка пульсировала, но он заставлял себя не обращать на это внимания – собранный, сосредоточенный, как шахматист, на два‑три хода опередивший соперника. Пути к отступлению не было.

По прошествии двадцати минут он добрался до кромки обрыва. Если он ошибся и мужчина все еще там, Слоун пропал. Секунду выждав, он подтянулся повыше, боясь, что вот сейчас пальцы его придавит мужской ботинок и он полетит вниз, в туманную мглистую пену. Но ботинка не появилось, и он высунул голову над краем и подтянулся, стараясь держаться поближе к земле. Он вглядывался во мрак, в туманную ветреную мглу в поисках чего‑нибудь необычного. Не обнаружив такового, он поднялся в полный рост, хромая, направился к дому и, пройдя по проходу, очутился под автомобильным навесом, откуда была видна крытая гравием парковочная площадка.

Фургон исчез.

Его мысли обратились к Мельде.

Почему ее нет дома? Если, вернувшись с лотереи, она застала там разгром, единственным, к кому она могла кинуться, был Слоун.

А там как раз был тот мужчина.

Он облокотился на металлические перила, опираясь на них как на трость, поднялся на площадку и, хромая, направился к себе в квартиру. Входная дверь была открыта.

– Мельда?

На прилавке валялась ее чугунная сковорода.

– Мельда?

Ни в кухне, ни в гостиной ее не было. Спотыкаясь о разбросанные повсюду предметы, он бросился в спальню и включил свет. На полу возле закрытой двери в ванную лежала брошенная туфля. Белая, на мягкой подошве. Туфля Мельды.

– Мельда?

Слоун никогда не закрывал двери в ванную. Выходила ванная прямо на океан. Чувствуя биение пульса в ушах, он потянулся к дверной ручке. Если есть на свете Господь Бог, пусть ванная окажется пустой. Он повернул ручку и толкнул дверь. По линолеуму протянулась полоска света, она преломлялась, расширялась, как на циферблате солнечных часов, высвечивая фигуру, сидевшую прислонясь к фаянсовой ванне. Картина была едва ли не мирной. Затем Слоун щелкнул выключателем и замер от невыразимого ужаса: под Мельдой была лужа крови, голова запрокинута, в горле зияет дыра.

Слоун почувствовал, что ноги прилипают к полу, а руки сжимаются в бессильной и смутной вспышке гнева и отчаяния.

– Нет! – тихо вскрикнул он. А потом с мучительной яростью из горла вырвалось: – Не‑е‑ет!

Упав на колени, он подполз к ней, прижал к груди тело.

Нет. Нет. Нет.

– Дыши! – взмолился он. – Дыши! Пожалуйста! Пожалуйста! Дыши! Сделай вдох! Ну пожалуйста!

Он уложил ее на пол и, посильнее закинув ей голову, прижался ртом к ее рту и стал вдувать в нее воздух, надавливая на грудную клетку, ничего не соображая, растерянный, раздавленный.

– Раз, два, три, четыре, пять.

Один выдох, пять толчков.

Воздух вырывался из ее горла, как из продырявленной шины.

– Три, четыре, пять.

Нет, о Господи, нет...

И опять. Выдох. Три, четыре, пять. Еще. И еще. Комната поплыла в беловатом мерцании.

– Два, три, четыре...

Слабость охватила его, голос его звучал все тише.

Темнота навалилась тяжким грузом, сдавила лодыжки. Он осел на пол. Свет померк. Боль пронзила лоб и виски, еще глубже погружая его во мрак и одиночество, нарушаемое лишь его собственным голосом, замиравшим, как магнитофонная запись, когда садятся батарейки: раз... два... три...

Потом исчезло и это.