|
Браник звонил Слоуну, он оставил ему телефонное сообщение за день до того, как кто‑то вскрыл почтовый ящик Слоуна, учинил разгром в его квартире, и, судя по газетам, за несколько часов до того, как тело самого Браника полиция обнаружила в Национальном парке в Западной Виргинии, сочтя его смерть явным случаем самоубийства. Если и оставались сомнения, что события эти взаимосвязаны, то они уничтожались вторым визитом телефонного мастера. Иной причины рыться в квартире Мельды, кроме как в поисках корреспонденции Слоуна, у него не было. Мысленно Слоун видел бурый конверт со своей фамилией, написанной от руки. Джо Браник пытался ему дозвониться. Так ли уж абсурден вывод, что и конверт Слоуну послал именно он?
Слоун почувствовал изнеможение, действие успокоительного нарастало. Он увидел утку, желтую пластмассовую утку, плывущую по воде, – игрушку, с которой дети плещутся в ванне. Он чувствовал, как и сам плывет, уплывает, веки стали тяжелыми... спящая утка... подсадная утка... Тот мужчина не пошел назад – к своему фургону. Он не пытался скрыться. Он шел по проходу с пистолетом в руке. Он явился убить Слоуна. Слоун открыл глаза. Неприятное предчувствие, страх, который он так сильно ощутил в горах, уверенность, что кто‑то крадется за ним, охватили его. Тот мужчина мог повернуться и уйти. Но он предпочел преследовать Слоуна. И он придет опять. Взгляд Слоуна упал вниз, к ремням, стягивавшим его кисти. Подсадная утка.
30
Автострада №5, Дансмур, Калифорния
Алекс скользнула на вишневое диванное сиденье в дальнем конце придорожной забегаловки. Через Вашингтон и Орегон они промчались, не останавливаясь. После девятичасовой непрерывной гонки Дженкинс внял наконец зовам мочевого пузыря и голодным коликам, когда, как оазис в пустыне, на обочине показался ресторанчик. Вскоре после полудня температура снаружи приблизилась к девяноста восьми градусам. Привыкнув к мягкому климату северо‑западного Тихоокеанского побережья, где столбик термометра редко подскакивал выше восьмидесяти градусов, Дженкинс чувствовал себя так, словно его кинули в жерло печи. – Болит? – осведомился он. Она пощупала повязку под рубашкой. – Плечо в порядке. А вот голова болит зверски. Как с похмелья. Что это ты мне дал выпить? – Мой дед не уставал повторять, что пиво любую хворь снимает. – Меня словно дубиной по голове огрели. – Она перевела дух и стряхнула с макушки клочья паутины. И тут же ткнула пальцем в его руку: – Артрит? Он сгибал и разгибал пальцы, прогоняя онемение в суставах. Хуже, чем после работы в огороде. – Да нет, просто кисть как свинцом налита. – Отец так же вот делал, – с улыбкой сказала она. Молодая женщина в розовом в белую полоску форменном платье поставила на стол перед ними две кока‑колы в старомодных стаканах с воткнутыми в них соломинками. Бумага на стаканах была частично содрана. Дженкинс заказал сандвич, Харт – еще и салат. Он отбросил соломинку и пил прямо из стакана. Кока‑кола, редкая в его рационе, показалась ему сладкой, как кленовый сироп, но в это утро он нуждался в сахаре, как и в кофеине. Он повернулся и, вытянув шею, следил, как голосует на дороге молодой человек в армейской тужурке – кажется, еще один призрак из шестидесятых – десятилетия, вознамерившегося теперь не давать ему покоя. – Вьетнам, – негромко, сам себе пробормотал он. – Вьетнам? Он перевел взгляд на Алекс. Она стянула волосы назад, обнажив мягкую линию шеи, и держала во рту соломинку. Он смущенно уловил в ней сходство с маленькой девочкой. – Была такая легкая заварушка в Юго‑Восточной Азии незадолго до твоего рождения, – сказал он. Она снисходительно улыбнулась ему. |
