– Что там у вас?

– Три водолаза в воде работают. – Водитель говорил громко, стараясь перекричать гул машины и не прекращая дергать рычаги. – Они цепи прикрепляют, чтобы мы могли вытащить ее сюда. – Водитель ткнул пальцем себе через плечо, указывая на стоявший рядом грузовик с платформой.

– Какой марки машина? – спросил Молья.

– В воде не разглядеть. Но за рулем человек – это точно.

Молья содрогнулся.

– Так его еще не вытащили?

– Не смогли. – Водитель нажал на другой рычаг. – Слишком уж машина покорежена.

Послышалась какая‑то команда по рации.

– Прошу прощения! – произнес водитель и, поудобнее усевшись, всерьез занялся делом.

Через несколько минут и после новых команд по рации трос натянулся.

– Вот, пошла наконец! – крикнул водитель.

Молья сделал пару шагов вперед, стараясь не слишком приближаться к краю. Он слышал натужный рев мотора и вибрирующий гул натянутого троса. Поверхность воды прорезал разбитый корпус машины, с которого стекали потоки воды.

Патрульная машина. Берт Куперман. Молья сплюнул за край откоса: боль в желудке перешла в горечь во рту.

– Он что, из ваших? – крикнул ему водитель крана.

– Угу, – не отворачиваясь, ответил Молья. – Из наших.

Кто‑то поднял руку на копа, и на этот раз никакая сволочь – генеральный прокурор, грози он хоть не знаю чем, – тела не получит. На этот раз Том Молья будет делать то, в чем приносил присягу округу Джефферсон, мать его так и растак! И плевать ему на всех недовольных!

37

Клиника Колумбийского университета, Сан‑Франциско

Возле главного входа в клинику на Джуда‑стрит сгрудились с десяток черно‑белых машин полиции, в сумерках ярко горели их зажженные фары, отчего окружающий пейзаж казался еще красочнее. Закатные облака мешали пурпур и синеву. На противоположном тротуаре плечом к плечу стояли студенты‑медики с тяжелыми рюкзаками и персонал клиники; наблюдая происходящее, они оживленно делились впечатлениями. Слухи продолжали ходить самые невероятные: внутри гора трупов. Взбесившийся пациент психиатрического отделения ухитрился сбежать из палаты, убил кое‑кого из персонала клиники, а сейчас держит других в заложниках, в то время как полиция обыскивает этаж за этажом и палату за палатой.

Собравшаяся толпа несказанно удивляла детектива Фрэнка Гордона – сквозь матовое стекло дверей в вестибюле клиники ему хорошо было видно, что люди никак не расходятся.

– Свет фар патрульных машин для них все равно что освещенное крылечко для мошкары, – сказал он. – И неважно им, что это опасно, что они могут погибнуть, их просто тянет на свет! – Он повернулся к Тине: – Нет, правда, кто вы ему? Его девушка? Ведь то, что вы не жена, это ясно. – Гордон показал на левую руку Тины. – Кольца нет. Да я и проверил: Слоун не женат.

– Я его секретарь. Тина Скокколо.

Гордон подался вперед, словно был туговат на ухо:

– Секретарь?

Она кивнула.

– Я с ним десять лет проработала.

Гордон покачал головой с улыбкой полного недоумения.

– Двадцать четыре года как я в полиции работаю, но такой дикости еще не видал.

– Но с рассказом‑то его это совпадает, верно? И описание мужчины оказалось правильным.

Лицо Гордона приняло сдержанное и не очень веселое выражение.

– Да, описание парня, сказавшегося братом Слоуна, данное вахтером, и то, что говорил сам Слоун, совпадают, как совпадают они с приметами, которые сообщил один из жильцов Слоуна. Я ведь съездил туда, переговорил. Тот жилец признался, что сам он направил телефонного мастера именно такой наружности к Мельде, как там ее.