– Поджарю, повешу, утоплю, зарежу, задушу, разотру в порошок!.. Запомни, у этого сброда нет ни своей судьбы, ни своих чувств, ни своих песен! Я, я даю им судьбу, и чувства, и песни, и моду, и все правила жизни! Я, я! У них нет своих мыслей, я даю им мысли, которыми они должны жить во всякий час! Я, я!..

Советник подал сигнал. С двух сторон выступили дюжие палачи.

– Хватайте, жгите его каленым железом!

Иосиф не растерялся: в самый последний момент он присел, так что палачи столкнулись друг с другом.

Воспользовавшись секундным замешательством, Иосиф выхватил из огня длинный нож на толстой деревянной рукоятке.

– Назад, негодяи!

Палачи вместе с советником наставили пистолеты.

– Презренные трусы! Смотрите же, как беспредельна воля у людей, убежденных в правде!

Иосиф приложил раскаленный нож к своей левой руке у локтевого сгиба. Задымилась кожа – на руке остался глубокий ожог.

Было больно, очень больно, но показать страх перед мучителями было бы еще больнее. Охваченный гневом, думая о всех жертвах кошмарного застенка, Иосиф сделал то, что еще минуту назад показалось бы ему напрасной затеей.

– А вот мы тебя испечем в тех местах, где это будет менее приятно!..

Не раздумывая Иосиф схватил советника за грудки, прикрылся им, как щитом, и приставил нож к горлу.

– Если кто‑либо выстрелит, я проткну тебе горло!

– Не стрелять! – приказал советник подручным. Он ничего не видел: капюшон съехал ему на глаза.

Отступать было нельзя, наоборот, следовало побыстрее захватить следующую позицию.

– Слушать приказ! – скомандовал Иосиф. – Оставаться на месте, а я с господином советником пройдусь по тюрьме. Все должны видеть, какой он демократ!

– Поправь мне капюшон, – плаксиво попросил советник и в тот же миг выстрелил из пистолета.

Но Иосиф ожидал подвоха и на долю секунды раньше изо всех сил тряхнул коварного негодяя: пуля прошла мимо, слегка задев плечо.

– Эй, вы, – грозно сказал Иосиф палачам, отобрав у советника пистолет. – Бросить оружие в костер… Ну!.. И сидеть смирно, пока за вами не придут!

Прикрываясь обмякшим советником, он вышел из пыточной камеры и захлопнул дверь.

В коридоре никого не было. Иосиф намеревался пройти по камерам и освободить людей. Но вовремя догадался о бесполезности затеи: не зная его, узники, пожалуй, не поднялись бы на борьбу.

– Вот что, советник, выведи‑ка меня самым коротким путем из здания тюрьмы. И забудь о новом коварстве, если не хочешь получить пулю. Второй жизни у тебя нет!

– Следуй за мной!

Иосиф чувствовал, что силы вот‑вот оставят его: болело плечо, болела рука, кружилась голова.

– Подними меня и неси. Выберемся из тюрьмы, там посмотрим. Ну!..

Сытый бездельник, кряхтя, поднял Иосифа. Иосиф одной рукой обхватил его за шею, другой приставил пистолет к груди.

– Поехали!

Миновали несколько постов. Повсюду угодливо спрашивали: «Не тяжело ли, господин советник? Не подсобить ли, господин советник?..» Взбешенный негодяй обрывал всех грубо, кричал, чтобы не совали носа в чужое дело.

Наконец выбрались из тюрьмы, над которой красовалась вывеска «Братство всеобщих сердец».

– Больше не могу, – простонал советник, обливаясь потом, – устал с непривычки. Передохнем…

– Я тебе передохну! Привык жить распустив пупок! Тащи скорее в какую‑нибудь харчевню, где можно было бы выпить стакан сладкого чая!

– В этом паршивом городе нет ни одной харчевни.