Я вернулся к Тик-Таку, сунул ленту с командой-внушением в прорезь шлема и, держась на расстоянии, принесенной с собой палочкой включил шлем.

Тик-Так перестал метаться.

Я снова отключил шлем, снял его и освободил Тик-Така от цепей. Вытащив «кобру», я вывел его в коридор, извлек из кармана две повязки и велел охраннику завязать глаза Тик-Таку и тому громиле. Под дулом пистолета я заставил их пройти через туннель, мой секретный кабинет, спальню, внутренний дворик и войти в приготовленную запасную комнату.

– Садитесь на подушки, – велел я им. – Повязки не снимать. Я тут же вернусь.

Я вышел наружу. Таксист с Фатимой-ханим уже дожидались. Я велел водителю подождать в машине.

Фатима-ханим состояла в основном из трясущейся плоти и вони.

– Сделаешь точно, как я скажу, и получишь пятьсот лир.

– Прямо здесь, на траве? – спросила она.

Я велел ей заткнуться и сказал, что от нее требуется. Это ее слегка озадачило, но она согласилась. Я отвел ее в запасную комнату. У меня возникла проблема: здоровый амбал стянул с глаз повязку и навалился на Тик-Така, пытаясь сорвать с него одежду. Под дулом пистолета я заставил эту взбесившуюся гориллу отойти от мальчишки – пришлось много раз вертеть у него пушкой под носом!

– Ну вот, Тик-Так, – проговорил я, нагнувшись и шепча ему на ухо, поскольку он говорил только по-волтариански, – ты сейчас получишь вознаграждение за то, что ты такой хороший посыльный.

Я отошел и сделал знак Фатиме. Потом вышел наружу и нажал на кнопку дистанционного управления, включив камеру. За закрытой дверью я услышал голос Фатимы, напевающей ласковую колыбельную песню:

Бедный миленький малыш,

Ты голодненький лежишь,

Подвигайся, мама здесь,

Будет что тебе поесть.

В мягкий шелк своих кудрей

Сунь ты пальчики скорей.

Гули-гули, все-о'кей! Молочко у мамы пей!

Тик-Так внезапно издал крик!

Амбал чертыхнулся и приказал лежать спокойно. Меня скривило от отвращения, когда Тик-Так застонал. Снова послышалась колыбельная – она звучала и звучала. Вдруг амбал разразился громкими проклятиями. Тик-Так закричал в экстазе. Затем я услышал звуки возни и громкого поцелуя.

– О! Ты в тысячу раз лучше, чем Эндоу! – сказал Тик-Так по-волтариански.

Я тут же отключил рекордер и открыл дверь. Тик-Так стоял, обняв амбала. С ошарашенным видом он проговорил:

– Почему я так сказал? Это неправда. Ты не лучше, чем Эндоу!

Я скупо улыбнулся. Он сказал так потому, что это было внушено ему гипнолентой.

– Пора, – сказал я.

– На каком языке он говорит? – спросила Фатима,

– На языке младенцев, – ответил я.

– О! А меня-то кто-нибудь возьмет?

Я вывел ее из комнаты, дал таксисту тысячу лир – для него самого и для нее – и вернулся назад. Амбал снова тискал Тик-Така, и тот не жаловался. Пинками я заставил их разойтись. Терпеть не могу гомиков. Подталкивая их кольтом, я заставил их одеться и завязать глаза. А затем сопроводил их в ангар к арестантским камерам в коридоре направо.

– Все хорошо? – спросил охранник.

– Полный ажур, – ответил я.

Мы препроводили Тик-Така в его камеру. Я сказал амбалу:

– Можешь теперь идти, ты свободен.

– А нельзя мне отсидеть мои девяносто вместе с ним? Я заставил караульного капитана увести его в барак. Затем я помог Тик-Таку устроиться на каменных нарах. Он все еще распускал слюни.

– Ты получил удовольствие? – спросил я.

– О, еще бы! – протянул он, закатывая глаза.

– Ну а теперь – вот какая ему цена.