– Нету Карпа. Был, да весь вышел, – сказал Боцман. – Принимай команду, Профессор. Знакомься, кого не знаешь. Да ты всех должен знать. Здесь ветераны.

Бомжи уже за десяток-другой метров учуяли запах шашлыка, потому и спросили про холуя железнодорожника. Теперь же их глазам предстало зрелище, достойное подробного описания. Во-первых, раскочегаренный мангал с двумя десятками шампуров, во-вторых, стол, который Профессор вытащил из вагона на пленэр и накрыл скатертью. На столе настоящие тарелки. Правда, с изображением мчащегося на всех парах паровоза. В трехлитровой банке ветки черемухи. Черемуху Профессор нарвал за забором у будки, где путейцы хранили инвентарь и откуда так удобно было Хоменко наблюдать за путями. Боцман предложил Насте подняться в вагон.

Они затопили титан. Нужна горячая вода. Леший оторопел от великолепия отделанного красным деревом вагона, но еще в больший ужас пришел, когда Боцман вышел из купе с белоснежной хрустящей простыней, развернул и невозмутимо порвал на разной величины лоскуты.

– Ну ты даешь… Ну ты вообще… – прошепелявил он.

– Настя, он тебе тут поможет, все ж фельдшером был. Ты не стесняйся… – сказал Боцман.

– А я и не стесняюсь. Леший, ты сам-то не стесняйся.

Боцман впервые увидел, как Леший краснеет. Заметно даже сквозь недельную седую щетину.

Настя выпрямилась и обняла Боцмана.

Градусник на титане показал ему точку кипения.

Уселись за стол. Разлили обнаруженный Профессором коньяк.

– Я вот что хочу сказать, друзья. Велика и многострадальна наша Родина.

Терпелив ее народ безмерно, и мы часть его. Пусть она поступила с нами, как мачеха, но ведь не всегда так было. Были времена, когда она в нас нуждалась больше, чем мы в ней. Не знаю, уместно ли здесь вспомнить целину и БАМ, Гражданскую и Отечественную. Сейчас тоже идет война. Золота с золотом. А на войне, как известно, жертвы неизбежны…

– Короче, Склифосовский!..

– Дайте закончить!

– Пусть говорит, а то хлещем, как за минуту до Вселенского суда!

– Жертвы неизбежны, – продолжил Профессор. – Когда они оправданы высокой целью, громадьем замыслов, тогда и воздается. В сегодняшнем случае гибели человеческого существа на первый взгляд нет ничего экстраординарного. Но это только на первый взгляд. Власти предержащие никогда не отличались милосердием.

Фома был милосерден. Разве не делил он все поровну? Разве не наказывал нерадивых? Разве не защищал слабых? Давайте же будем милосердны друг к другу.

Будем милосердны и к Родине. Ей сейчас не до нас. Милосердие всегда начинается с собственного дома. Если за ним надо ехать на чужбину – это не то милосердие.

Выпьем за милосердие и сострадание… Родина, мы тебя не покинем!

– Во чешет…

Бомжам очень понравилось, что их упомянули в связи с Родиной. Что их Фому связали с общей болью. Даже Петруччио, охальник и признанный скептик-нигилист, расчувствовался и поцеловал оратора в губы.

Шашлык еще не дошел, и его ели с кровью, скрипя зубами о железо шампуров.

Смолкли разговоры. Некогда. Вкусно. Клево. Зашибись. Давненько такого не случалось. Забыли даже про коньяк.

ЛАРИН

Теперь жизнь в кабинете начальника вокзала забурлила так, что некогда было даже попить кофе. Постоянные телефонные звонки, перебивающие друг друга, ну к этому не привыкать, непрекращающийся поток посетителей – это тоже в порядке вещей, но когда все вместе, да еще удесятеренной плотности…

Ларин слушал по селектору очередной доклад главного диспетчера вокзала.

Особо не вникал в него. Судя по спокойному голосу диспетчера, которого Виктор Андреевич знал почти двадцать лет, все было в норме.